- Я терпеть не могу наглости и терпеть не могу непокорства, - сказал Апелл. - Я наместник, в мой долг сделать так, чтобы вы, невежды, поняли и оценили ту благородную и свободную культуру, которая сделала греков лучшим народом. Едва ли когда-нибудь Запад сможет понять Восток, или Восток - Запад, но ради блага всего человечества надо бы попытаться. Это, конечно, нам недешево обойдется, но деньги мы найдем.
Я не хочу быть жестоким правителем. Я справедлив, и справедливость будет моим законом. Однако наместник царя царей должен обеспечить себе безопасность, иначе и быть не может. Перикл не вознесся в небо, не испарился в воздухе. Перикла убили, и это убийство не останется безнаказанным. Каждая деревня должна понести свою долю ответственности. Так будет по всей земле установлен закон и порядок, и так восторжествует спокойствие и мир.
Он помедлил и еще раз провел платком под носом и неожиданно крикнул:
- Ясон!
Командир наемников, грязный и потный под своими доспехами, выступил вперед.
- Любого из них! - прошепелявил Апелл.
Наместник прошелся вдоль толпы и остановился против Деборы, дочери учителя Левела. Это была восьмилетняя девочка, милая, веселая, шустрая, белолицая, с черными волосами, сплетенными сзади в две тугие косички. Одним быстрым, рассчитанным движением командир наемников выхватил меч и всадил его девочке в горло, и она беззвучно упала.
Никто не шелохнулся, раздался лишь вопль матери и сдавленный крик отца, но никто не сдвинулся с места. Всем было ясно, чего хотел бы Апелл. Затем в толпе произошло движение. Тогда Апелл снова опустился на носилки, и наемники, держа наготове мечи и копья, сгрудились вокруг него. Рабы подняли носилки, и Апелл покинул Модиин.
Вдогонку ему неслись вопли матери Деборы: она кричала все громче, и громче, и громче.
Страшно было видеть, как Левел у себя дома, рыдая, раскачивался над телом своей дочери - маленький человечек со сморщенным лицом, который так долго учил нас буквам алеф, и бет, и гимел. Он помогал себе на уроках розгой и так часто опускал ее на Эльазара, что тот даже смущенно ухмылялся, если за все утро ему не доставалось ни разу. Теперь этот маленький человечек, в котором не осталось ни следа его властности и достоинства, был совершенно подавлен горем. Он сидел среди своих сыновей, разодрав на себе одежду, посыпав волосы и бороду пеплом, раскачиваясь и причитая.
В другой комнате рыдала его жена, и вместе с нею плакали женщины.
- Адон будет здесь на минху, (Минха - предвечерняя молитва.) - сказал я.
- Господь оставил меня и оставил Израиль.
- Мы совершим службу.
- Разве это вернет мне дочь? Разве адон сможет вдохнуть в нее жизнь?
- На закате. Левел.
Что я еще мог ему сказать?
- Господь оставил меня...
Я вернулся домой. Мататьягу сидел за широким кедровым столом, который, сколько я себя помню, был сосредоточием жизни нашей семьи. Здесь, за столом, ели мы по утрам хлеб, а по вечерам пили парное молоко, здесь праздновали мы Пасху и кончали свой пост после Судного дня. Отец сидел, опустив голову на руки, по-прежнему завернувшись в свой длинный полосатый плащ. Эльазар и Ионатан приуныли у очага, а Иегуда шагал взад и вперед и стонал.
- Вот Шимъон, - сказал адон.
- И Шимъон знает, - крикнул Иегуда, повернувшись ко мне и потянув руки. Есть ли кровь у меня на руках, или они чисты?
Я сел, налил себе молока из кувшина и разломил ломоть хлеба.
- Но ты удержал меня! - крикнул Иегуда, встав надо мною. - Когда этот пес ударил нашего отца, ты удержал меня! А когда девочку...
- Разве было бы лучше, если бы и ты погиб?
- Лучше умереть, сражаясь.
- Да, - кивнул я, продолжая есть, ибо я был очень голоден. - Их было восемьдесят солдат, вооруженных до зубов и в доспехах, а в Модиине менее восьмидесяти мужчин, и ни копий, ни мечей и никаких доспехов, кроме тех, что мы сняли с наемников. Так что разговор с нами был бы недолог, а для них это была бы забава, и кровь залила бы всю деревню.
У нас есть ножи, есть луки и стрелы, - я жевал хлеб и глотал молоко, и горечь переполняла меня, - во луки и стрелы закопаны в землю, ибо нас, которых не так давно называли народом лучников, теперь наказывают смертью, если у кого находят стрелу.
- Что ж, так мы и будем жить? - спросил Иегуда.
- Не знаю. Я, Шимъон бен Мататьягу, земледелец, крестьянин; я не провидец, не пророк, не рабби - я не знаю.
Положив руки на стол, Иегуда взглянул мне в глаза.
- Ты боишься?
- Мне случалось бояться. Мне было страшно сегодня. И еще не раз будет страшно.
- А когда-нибудь, - медленно, очень медленно проговорил Иегуда, и я начал понимать, что мой девятнадцатилетний брат не похож на других людей, когда-нибудь я скажу тем, кто не боится: идите за мною! Что ты тогда ответишь?
- Хватит! - сказал адон. - Или вы всегда будете готовы вцепиться друг другу в глотки? Достаточно горя на нашей земле. Наши руки по локоть в крови. Идите же с закатом к Левелу и умоляйте его и Бога о прощении, как сделаю и я.
Я продолжал есть, а Иегуда все ходил взад и вперед. Неожиданно он остановился и, взглянув на адона, сказал:
- Отныне ни один человек не будет умолять о прощении!
