Время идет, и благодатная наша земля под благодатным солнцем умеет залечивать раны. Однажды, вскоре после гибели Деборы, я как-то встретил Иегуду, который лежал в траве на склоне холма, пока овцы паслись поодаль. Он взглянул на меня снизу вверх и улыбнулся. Да, улыбнулся, я это ясно помню, ибо улыбку Иегуды, моего брата, нелегко забыть и еще труднее противиться ее обаянию.
- Посиди со мною, Шимъон, - сказал Иегуда, - будь мне и вправду братом. Я сел рядом с ним.
- Я твой брат.
- Знаю, знаю; я тебя обидел, и не могу понять, чем. Всю жизнь я тебя обижал, Шимъон, - правда?
- Нет, неправда, - ответил я, сразу подпав под его влияние, ибо он, когда хочет, всегда располагает к себе любого.
- И все же, когда мне было плохо и надо было меня утешить, когда я плакал и надо было осушить мои слезы, когда я был голоден и надо было меня накормить, а шел не к адону, не к матери, которой нет на свете, и не к Иоханану, а к тебе, Шимъон, брат мой.
Я избегал смотреть на Иегуду, я не хотел на него смотреть, не хотел смотреть на его красивое, точеное лицо, словно высеченное из мрамора, я избегал взгляда его больших, ясных, голубых глаз.
- А когда мне было страшно, я шел к тебе, чтобы ты обнял и успокоил меня.
- Когда ты женишься на Рут? - спросил я.
- Когда-нибудь... Шимъон, как ты узнал? Но ведь ты все знаешь, правда? Когда-нибудь, когда жить станет легче...
- Жить не станет легче.
- Станет, Шимъон, поверь.
Некоторое время мы молча лежали в траве. Я смотрел в пространство, а Иегуда пристально вглядывался вдаль, туда, где змеились тропы, ведущие к морю. Потом он вдруг спросил:
- Как люди сражаются?
- Что?
- Как люди сражаются? Скажи мне, Шимъон. Я много раз задавал себе этот трудный вопрос, - задумчиво произнес Иегуда. - День и ночь я спрашиваю себя об этом, и только об этом. Как люди сражаются? Шимъон, почему ты не отвечаешь?
Он требовал ответа. Кто бы ты ни был - слуга его иль друг, - ты не мог относиться к нему так, как к другим. Иегуда словно захватывал тебя, он привлекал к себе, и спокойные, но настойчивые слова его обретали силу принуждения.
- Как люди сражаются? - переспросил я. - Оружием... армиями...
- Армиями? - повторил Иегуда. - А армии состоят из наемников, из одних только наемников, из людей, которым платят. В мире есть три типа людей...
Иегуда повернулся на спину, раскинул руки и устремил взор в небо - в голубое небо Иудеи, на котором тут и там распластались тонкие кружева облаков, как новая кудель на прялке.
- Три типа людей, - тихо повторил Иегуда. - Это рабы, затем их хозяева, и наконец наемники, убивающие за плату. Эти убивают для Греции, Египта, Сирии, или даже для нового властелина на западе, для Рима. Ты слышал о римлянах, Шимъон? Для Рима. А Рим платит меньше, но дает им гражданство. Так или иначе, наемники всегда были. -Он помолчал. - Помнишь, мы как-то видели в детстве сирийских наемников, которые шли на Египет? Война между нохри (Нохри иноземец, иноверец, нееврей.) - это всегда одно и то же.
Царь нанимает себе десять, двадцать, или сорок тысяч наемников и идет на чужой город. Если властитель этого города сможет тоже нанять достаточно наемников, обе армии сходятся где-нибудь в открытом поле и начинают рубить друг друга, пока одна из армий не одержит верх. Или же в городе запирают ворота, и тогда начинается осада. Война - это выгода и больше ничего. Но только... Шимъон, ты когда-нибудь задумывался над тем, почему мы через семь лет освобождаем своих рабов?
- Таков Закон, - ответил я. - Так было всегда. Потому что сами мы были когда-то рабами в Египте. Как можно об этом забыть?
- Так бы ответил адон, - улыбнулся Иегуда. - Но это же все было очень давно! А подумай - ведь на земле даже не три, а четыре типа людей: рабы, рабовладельцы, наемники и.... и евреи.
- Но у нас ведь тоже есть рабы, - сказал я.
- И мы освобождаем их, мы женимся на наших рабынях, они входят к нам в дом. А почему у нас нет наемников?
- Не знаю. Я никогда об этом не думал.
- У нас все-таки нет их! И когда начинается война, когда на нашу землю приходят сирийцы, или греки, или египтяне, мы берем ножи, луки, стрелы и идем им навстречу - нестройная толпа против обученных и вооруженных убийц, против безликих людей, которые родились для войны, воспитывались для войны и живут только войной. И они рубят нас в крошево, как могли бы сделать тогда в Модиине.
- Не может у нас быть наемников, - сказал я, подумав. - Ведь тот, кто набрал себе наемников, уже не может не воевать, иначе где ему взять деньги, чтобы расплатиться с ними? А мы сражаемся лишь для того, чтобы отстоять свою землю. Воюй мы так, как воюют нохри, как воюют чужеземцы - ради золота, ради новых рабов, - мы были бы точно такими же, как они.
- Я мог бы разорвать Апелла на части, - медленно проговорил Иегуда. - Он бы у меня треснул, как арбуз. Он и дня в своей жизни не трудился, у него и мускулов-то нет. После купания, небось, чтобы обтереть его, раб приподнимает ему член, если только есть что поднимать. И все-таки он приходит к нам, и с ним восемьдесят наемников, а за ними стоит армия в восемьдесят тысяч человек...
