Это был, как я уже сказал, месяц нисан - первая половина месяца нисана, когда вся земля покрыта цветами и когда далеко в Средиземном море, за десять и за двадцать миль от земли, чувствуется их благоухание. И на холмах, и на склонах гор вечнозеленые рощи стряхивают снег и иней и омываются собственным соком; на кедровых ветках появляется новая, яркая зелень, березки пляшут, точно девушки на свадьбе. Пчелы летят за сладким взятком, и люди поют радостные песни, ибо в целом мире нет такой земли, как наша - многие чужеземцы говорили это, - земли столь прекрасной, столь благоуханной, столь изобильной.
Я, Шимъон, сидел в судебном зале. И все говорили: "Маккавей сидит и творит суд". И среди тех, кто явился на мой суд, был дубильщик с рабом бедуином, мальчиком лет четырнадцати или пятнадцати.
В углу зала сидел римлянин, темноволосый, невысокий, коренастый. Его голые ноги покрывали черные волосы, на широком лице выдавался большой крючковатый нос; чуждый и чужой среди наших людей - высоких, худых, с рыжими или темно-каштановыми бородами. Как и все неевреи среди нас, римлянин был безбород.
Гладко побритый, он сидел, скрестив ноги, подперев кулаком подбородок, наблюдая и слушая, и тонкие губы его кривила циничная усмешка: Pax Romana своей длинной рукой коснулся сжатого кулака Pax Judea и нашел этот кулак грубым и варварским; и, по-видимому, римлянин думал о том времени, когда римские легионы испытают и усмирят этот кулак... Но я отвлекся. Я сказал, что тут были бедуинский мальчик и его хозяин - дубильщик козьих шкур. Хозяин этот был человек суровый, как все дубильщики, с пятнами въевшейся в кожу краски, и смотрел он пристальными глазами фанатика. И он сказал мне:
- Мир тебе, Шимъон! Что ты делаешь с крысой пустыни, которая убегает прочь?
Взглянув на римлянина, я неожиданно осознал, что я еврей и что этот дубильщик тоже еврей, что я - Шимъон из рода Маккавеев, этнарх моего народа, а дубильщик - это всего лишь подданный и ничего более, и в целом свете только еврей может понять, почему дубильщик говорил со мною так, как он говорил.
- А почему он убегает прочь? - спросил я, гладя на темнокожего мальчика, прекрасного и стройного, точно газель, безукоризненно сложенного, как и все бедуины, с шапкой спутанных черных волос и гладкой, без признаков бороды кожей лица, которой еще не касалась бритва.
- Пять раз он убегал, - сказал дубильщик. - Дважды я сам приводил его назад. Дважды его подбирали караваны, и я платил за него немалый куш. И вот теперь мой сын нашел его полумертвого в пустыне. Ему оставалось служит всего два года, а теперь, при всех деньгах, что он мне стоил, он обязан служить уже девять лет.
- Значит, он справедливо наказан, - сказал я.
- Чего же ты еще хочешь?
- Я хочу заклеймить его, Шимъон.
Теперь римлянин улыбался, а мальчик дрожал от страха.
Я подозвал его, и он упал на колени.
- Встань! - прикрикнул на него дубильщик. - Чему я тебя учил? Разве тому, чтобы бухаться на колени перед человеком только потому, что он - Маккавей? Если уж пасть на колени, то лишь перед Господом.
- Почему ты убегаешь? - спросил я мальчика.
- Я хочу домой, - захныкал мальчик.
- А где его дом? - возразил дубильщик. - Ему было десять лет, когда я купил его у одного египтянина. Разве у бедуинов есть дом? Их носит, как перекати-поле: сегодня они тут, завтра там! Я учу его ремеслу, чтобы подготовить к свободной жизни. Но ему ничего не нужно, дай ему только паршивый шалаш из козьих шкур!
- Почему ты хочешь домой? - спросил я мальчика; умудренный годами, я вновь, как часто за последнее время, задал себе вопрос, который постоянно терзал меня: почему только я один уцелел из братьев?
- Я хочу быть свободным, - хныкал мальчик, - я хочу быть свободным...
Я молча сидел, глядя, как теснятся люди в глубине зала, ожидая, когда придет их черед предстать перед моим судом, но кто я, чтобы их судить, и для чего мне их судить?
-Он получит свободу через два года, - сказал я, - именно так, как гласит Закон. И не смей клеймить его.
- А как же деньги, которые я уплатил караванщикам ?
- Пусть это будет плата за твою собственную свободу, дубильщик.
- Шимъон бен Мататьягу.... - начал было дубильщик, и лицо его потемнело от гнева. Но я прервал его и закричал:
- Я рассудил тебя, дубильщик! И давно ли ты сам спал в паршивом шалаше из козьих шкур? Короткая же у тебя память! Разве свободу можно надеть и сбросить, как платье?
- Закон гласит...
- Я знаю, как гласит Закон, дубильщик! Закон гласит, что если ты побьешь своего раба, он имеет право потребовать свободу. Так вот, он может потребовать свободу сейчас же. Ты понимаешь, мальчик?
