Как часто завидовал я моим братьям - Эльазару, Ионатану и Иегуде: их военные учения казались мне сущим пустяком по сравнению с теми заботами, которые легли на мои плечи. Однако, как вы увидите дальше, на мою долю тоже досталось немало военных дел.
Однажды, донельзя утомленный, я прервал прием жалобщиков и пошел поглядеть, как Рувим и Эльазар работают в открытой кузнице, оборудованной под склоном горы. Здесь было царство огня и железа, и Рувим с Эльазаром - самые сильные люди в Иудее - били молотами по податливому металлу, бормоча при этом старинные заклинания, которые, наверно, возникли еще во времена Каина, первого кузнеца. Окруженные вихрем огненных искр, они приветствовали меня, и я понял, что они счастливы: Рувим - необузданный потомок сыновей Эйсава (Эйсав Исав.), и Эльазар, не знающий ни сомнений, ни страха, ни даже ненависти, но исполненный любви ко всему сущему и преклонения перед Иегудой и мною преклонения, почти мистического. Не в его натуре было в чем-то сомневаться: он был создан, чтобы драться и учить других драться. И он прокричал мне через голову вечно заполняющей кузницу любопытной толпы - детей и взрослых, и женщин, пришедших сюда не только ради Рувима и Эльазара, но просто посмотреть на огонь, на этих двух мужчин, на старцев, любящих давать людям советы, на эфиопов, восхищенных и рукоплещущих, - через голову этой толпы Эльазар прокричал мне, зажав в щипцах раскаленное докрасна клинок меча:
- Эй, Шимъон, эти чернокожие делают нам метательные копья! Но мне это не подходит!
- А что же тебе подходит? - спросил кто-то.
Эльазар сунул лезвие меча в бадью с водой, вода забурлила, от бадьи поднялись клубы пара. Затем он поднял с земли тяжелый молот.
- Вот это! - сказал он.
Люди стали ощупывать молот - огромный кусок железа с рукоятью из двенадцати приваренных один к другому железных стержней. Женщины, смеясь, напрасно пытались поднять молот, дети осторожно и почтительно дотрагивались до него, а Эльазар смотрел и весь светился от гордости. Он поднимал свой молот, раскручивал его над головой, держа за кожаный ремень, и толпа со смехом опасливо расступалась. Рувим был старше Эльазара больше чем вдвое, но они оба с одинаковым простодушным удивлением ковали железо, радуясь тому, как оно послушно превращается в оружие. Таков был мой брат, мой брат Эльазар.
Ко мне пришли муж и жена из далекого южного города Кармеля. И муж Адам бен Элиэзер, высокий, смуглый, статный, как многие из тех, кто живет в пустыне бок о бок с бедуинами, обратился ко мне:
- Ты ли Маккавей?
- Нет, Маккавей - это мой брат Иегуда. Ты, должно быть, недавно в Маре, раз ты не знаешь Шимъона бен Мататьягу ?
- Да, я здесь недавно; и я не знал, что творить суд здесь будет мальчишка.
А его жена, красивая, круглолицая, но сломленная и согбенная горем, молчала.
- И все-таки это я здесь творю суд, - сказал я. - Если это тебе не по душе, иди к грекам, там ты найдешь других судей.
- Ты суров, Шимъон бен Мататъягу, как был суров отец твой, адон.
- Каков я есть, таков есть.
- И он такой же! - неожиданно вскрикнула его жена, указывая на своего мужа. - У мужчин в Израиле больше нет сердца, осталась одна только ненависть. Он мне больше не нужен. Разведи нас, пусть мы будем чужие друг другу.
- Почему? - спросил я ее.
- Нужно ли объяснять? Каждое мое слово будет пропитано кровью.
- Хочешь - говори, не хочешь - не говори, - сказал я. - Но я не заключаю и не расторгаю браки. Обратись к рабби, к старцу, а не ко мне.
- Разве старцы могут что-то понять? - холодно сказал мужчина. - Выслушай меня, Шимъон, а потом посылай меня, куда хочешь - хоть в преисподнюю, хоть к своему брату, Маккавею.
- Мы женаты двенадцать лет, - начала женщина монотонным голосом, каким сказочники на площадях рассказывают свои сказки. - У нас была дочь и трое сыновей. Они были умные, розовощекие, красивые, они были отрадой моего сердца и моего дома, они были для нас благословением Божьим. А потом пришел наш наместник, его звали Ламп, и он поставил на площади греческий алтарь и приказал всем нам подойти и стать на колени и воскурить перед алтарем благовония. А он, - она в ярости повернулась к мужу и ткнула в него пальцем, он отказался стать на колени, и тогда грек аж заулыбался от удовольствия...
- Да, от удовольствия, - подтвердил Адам бен Элиэзер. - Ламп подходящий наместник для юга. Есть твердые люди в Иудее, но если хочешь встретить людей еще более твердых, ступай на юг.
- И Ламп убил мою маленькую дочку, - продолжала женщина, - и повесил ее над дверью нашего дома, так что кровь капала на порог. И она висела там днем и ночью а поодаль сидели наемники, они жрали, пили и смотрели, чтобы никто не снял ее тело и не похоронил, как положено.
Она рассказывала об этом, и в глазах ее не было слез. Я творил суд под открытым небом, сидя на камне, и люди нередко приходили послушать. И сейчас вокруг нас были люди, и они все подходили и подходили, и собралась уже большая толпа.
