Он предстал перед советом старейшин, в который вхожу и я, потому что когда-то в Дамаске я был как адон. Я был на этом совете, Иегуда Маккавей, дитя мое, и там был Рагеш, и все остальные. И вот что он сказал: "Должен быть мир в Иудее, - сказал он. - Евреи будут в мире пахать свою землю и будут в мире молиться в своих синагогах и в Храме. Но они должны признать себя безусловными подданными Деметрия. Они должны увеличить дань, которую они платят, до пятидесяти талантов золота и десяти талантов серебра в год. Они должны дать эллинизаторам уйти из Акры и снова поселиться в своих домах в Иерусалиме. Они должны согласиться на то, чтобы в Иерусалиме и в Бет-Цуре разместились пять тысяч наемников. И наконец - да сгниет мой язык! - они должны выдать Деметрию Маккавея.
Наступила тишина, и Моше бен Даниэль переводил взгляд с одного лица на другое. Я уже понял, почему он явился к нам в такой спешке, и гнев, и ярость запылали во мне и в Ионатане тоже, но Иегуда оставался невозмутимо спокоен. Лицо его не дрогнуло. Налив еще стакан вина, он обратился к купцу:
- Выпей, отец, и доскажи остальное. И верь: ни одно твое слово не возбудит у нас и тени сомнения, ибо между нами - нетленная связь, в сейчас эта связь стала еще крепче.
- Тогда встал Рагеш и спросил Никанора: "Зачем вам нужен Маккавей? Ведь нет сейчас войны в Израиле. Маккавей мирно пашет землю в Модиине". Так сказал Рагеш, и Никанор ответил ему гладкими словами. "Да, - сказал он, - это правда, Маккавей мирно пашет землю, но долго ли продлится этот мир, если в любое мгновение может снова взвиться стяг Маккавея?
Представь себе, что Маккавей захочет стать царем - разве не найдутся тысячи евреев, которые соберутся под его знамя? Разве честолюбие не свойственно человеку? Скажут, что Иегуда не честолюбив. Но разве во время этой долгой войны не Иегуда, не один лишь Иегуда настаивал на том, чтобы продолжались битвы? Не Иегуда ли отвергал мирные переговоры и любые соглашения? Не Иегуда ли требовал главенства для себя и своих братьев, чтобы даже при разделении сил во главе каждого отряда стоял один из сыновей Мататьягу? Разве это можно отрицать?" И тогда Энох из Александрии напомнил, что Иегуда - первосвященник, на что Никанор возразил: "Это разве не честолюбие?" Дети мои, не ожесточайте своих сердец против этих людей. Они стары. Их глаза видели слишком много войн и горя. Они хотят мира.
- Мира? - вскричал Ионатан. - Да падет на них проклятье Господне за такой мир!
- Продолжай, Моше, - прошептал Иегуда. - Скажи, что ответил Рагеш.
- Рагеш... Рагеш... - купец устало покачал головой. - Рагеш держался дольше других, да, дольше, дольше. Он сказал, что скорее готов умереть сам, чем послать на смерть Маккавея, но Никанор возмутился от такой мысли. "Деметрий, - сказал он, - не желает гибели Маккавея.
Он получит в Антиохии или, если захочет, в Дамаске роскошный дворец, и рабов, и все, что его душе угодно, но он должен покинуть Иудею навсегда". - "А где поручительство? - спросил Рагеш. - Чем ты ручаешься?" И тогда Никанор дал честное слово.
- Слово грека! - усмехнулся я. - Честное слово нохри...
- Но они поверили этому слову, - вздохнул Иегуда, и лицо его стало усталым и старым. - Слово ли грека, слово ли нохри, но они поверили ему, и они купили свой мир, и, право же, я думаю, это недорогая цена. Ведь я же сам сказал Никанору, что когда борьба кончается, Маккавей становится таким же, как все люди.
- Борьба еще не кончилась, Иегуда, - сказал я.
- Для меня она кончилась, Шимъон, брат мой.
Я поднялся весь в гневе и обрушил на стол кулаки.
- Нет! Клянусь Господом, Богом Израиля! О чем ты думаешь, Иегуда? О том, чтобы сдаться им?
Он кивнул.
- Только через мой труп! - закричал я.
- И мой! - сказал Ионатан. Схватив брата за руку, я сказал ему:
- Иегуда, Иегуда, послушай меня! Я шел за тобою не один год, я повиновался тебе, потому что ты был Маккавей, потому что ты был прав.
Но теперь ты неправ, Иегуда! Они тебя не предали - разве могут они, эти жалкие старики, тебя предать? Они величают себя адонами! Я знал лишь одного адона в Израиле, моего отца Мататьягу, да почиет он в мире - но не будет ему мира, слышишь, Иегуда, если ты сам предашь себя, и своих братьев, и свой народ! Как он сказал, когда умирал, наш старик? Ты помнишь, Иегуда? В битве ты будешь первым - но на меня возложил он ответственность за братьев, мне он сказал:
"Шимъон, ты сторож брату своему, ты, и никто другой!" Ты слышишь, Иегуда?
- Слышу, - жалобно ответил Иегуда. - Но что мы можем сделать? Что мы можем сделать?
- То, что мы делали прежде: уйти в горы. Или ты веришь честному слову грека?
- Уйти в горы? Одни?
- Одни: только ты и я, пока не наступит решающий час. Ты когда-нибудь видел, чтобы наместника можно было удовлетворить? Ты когда-нибудь видел, чтобы алчность наместника можно было насытить?
- Я пойду с вами, - сказал Ионатан.
- Нет! Иди в Иерусалим, Ионатан. Иди к Рагешу и передай ему, что Маккавей в Офраиме, Маккавей и его брат Шимъон.
