Он теперь так близко… Мои голые плечи, выпирающие из-под платья, щедрое декольте и этот невинный, даже девственный, вид буквально зазывал Рому взять меня грубо, но он держал себя в руках из последних сил.
— Передумал? — хищно улыбнулась я, наблюдая за его реакцией.
Я облизала пересохшие на нервной почве губы. Рома сорвался. Для него это стало последней каплей. Притягнул властно к себе и впился в губы давно желанным поцелуем. Я его не оттолкнула, напротив, хотела, чтобы он продолжал.
— Допрыгалась, принцесс.
Рома задрал мое платье, открывая себе обзор на белые чулки и такие выводящие его из себя сейчас подвязки. Так хочется, чтобы он не останавливался. Резко повернул меня к себе спиной, безжалостно расправился с молнией на твоем платье и скинул его на пол.
— Аккуратнее, черт возьми. Мне в этом платье еще замуж выходить.
Я задрожала всем телом из-за частичной наготы, но, когда он ласково приобнял меня за талию и коснулся губами шеи, обжигая.
Начала терять рассудок в его ласках стремительно.
Рома целовал там, делает это нежно, ласково, изводил, чувствовал, как я таяла в его руках, и откровенно наслаждался, что я целиком, полностью принадлежала ему.
— Малышка… — томно произнес Дмитриевский. — Твое тело всегда будет откликаться на меня. Ты всегда так тихо всхлипываешь, прикрыв глаза, наслаждаясь очередной серией поцелуев в районе шеи. Ты и сама прекрасно знаешь, что я чертовски прав, пусть даже сегодня день свадьбы. День нашей свадьбы.
— Это так неправильно, — я нервно выдохнула, справляясь с возбуждением.
— Тогда почему ты течешь сейчас, если это неправильно?
Горячие руки снова повернули меня, и я перед ним будто голая, пока он жадно рассматривал почти разгоряченное тело.
Рома отошел на шаг назад, смотрел оценивающе, подмечая, что это белье, цвета твоего платья — белое, отлично сидело на мне, его будущей жене, сладкой принцессе.
— Ты хорошо подготовилась, Милена, — эти слова смущают, как и то, как он это сказал. Подходит вплотную, одной рукой приобнимает за талию, а второй сжимает ягодицы. Я была готова закричать от близости, но снаружи были люди.
Рома смакует этот долгожданный момент, слишком истосковался по тебе, как и я по нему. Его руки тянутся к застежке на кружевном лифчике, снимает с нетерпением такую лишнюю деталь одежды, откидывает куда подальше, а я ни на секунду не переставала трястись, словно девственница в свой первый раз.
Дмитриевский неспешно облизывает губы, делает это специально, видит, как я смотрела на него, незатейливо подталкивая продолжить. И он продолжает.
Мнет левую грудь не разрывая такой томительный зрительный контакт. Хочется застонать, издать хотя бы звук, но я стараюсь изо всех сил не выдавать то, насколько мне нравится происходящее. А он и так знает, но играть в неведение всегда было гораздо соблазнительнее.
— Ребенка родила, но осталась такой же жгучей, мать его, — самовольно говорит Рома, — даже возразить мне не можешь, потому что хочешь меня. Ты ведь хочешь? Я не буду ничего делать с тобой, пока сама это не скажешь. И ты прекрасно понимаешь, что назад пути нет.
Собственно, этот путь я и не искала.
— Хочу… — тихо и немного смущенно отвечаю ему, заливаясь легким румянцем. Но мне ни капли не стыдно. Ни капли не стыдно от собственных грязных желаний, особенно в день свадьбы, но этому влечению трудно противостоять, да тебе и не хочется.
— Ты лишь хочешь нырнуть в этот грех с головой и ни о чем не сожалеть. Даже так:
— Меньше трепа. За дело берись уже.
— Хорошо, — с некой насмешкой в голосе отвечает Дмитриевский и стаскивает с меня такие сейчас ненужные трусики. Притягивает к себе и впивается в губы жадным поцелуем, а я чувствую его возбуждение и хочу поскорее ощутить его в себе. Полностью. Внутри. Чтобы до боли, криков, стонов. Горячих оргазмов.
— Скажи, — шепчет он обрывая поцелуй. — Скажи это, милая.
— Что сказать?
— Ты знаешь. Сама.
Неожиданно ощущаю его пятерню на своей ягодице, жгучая боль приятно разливается по всему телу, после чего я едва говорю с легким стеснением:
— Трахни меня уже, Дмитриевский.
Он подталкивает меня в сторону зеркала и ставит в коленно-локтевую, вынуждая смотреть на наши голые тела в отражении.
— Представь это, малышка, — стонет мне на ухо Рома. — Я медленно вхожу, а ты смотришь на это в отражении.
Я обрывочно услышала, как ловко он расправляется с ремнем и молнией, как возится с презервативом, а меня трясет будто при лихорадке, ведь ожидание буквально сводит с ума. Горячее, не дающее покоя.
Но мужчина никогда не заставляет ждать слишком долго, не имеет такой привычки. Он резко входит в возбужденное, такое уже влажное лоно, начиная набирать скорость с каждым новым толчком.
— Этого ты хотела в день нашей свадьбы, милая?
— Заткнись и двигайся быстрее, — выдыхаю на грани стона.
Я так долго сдерживала себя, но сейчас, даже если захочу сдержаться, даже с усилиями, не смогу. Стоны сами просятся наружу, когда Рома буквально вколачивается в мое хрупкое тело.