Помню, увидели мы как-то вечером по телевизору итальянца, которого арестовали за торговлю кокаином. В телевизионном репортаже утверждалось, что при нем было семнадцать килограммов наркотика. Полиция ликовала, и репортаж получился довольно эмоциональным. А наутро этого продавца привезли в нашу тюрьму.
– Крутой парень, – сказал Володя. – Наркобарон.
– Крутой не крутой, но торговал, видимо, серьезно. Семнадцать кило – не шутка.
Каково же было наше удивление, когда мы увидели, как этот «наркобарон», надувавшийся в первые дни от самомнения, через неделю отправился подметать коридоры.
– Глянь на него, Алик, – засмеялся Володя. – Итальяха-то полы моет. Денег, что ли, совсем нет у него? Чего ж он в уборщики подался? Такой крутой, наркоту сбывал, по семнадцать кило за раз провозил. И на тебе – без гроша в кармане, оказывается.
В тюрьме считалось, что наркоторговцы – люди при деньгах. А этот с пустыми карманами сел за решетку.
– Наверное, он случайный человек в этом бизнесе, – решил я, – просто хотел заработать и пошел в курьеры.
– Не повезло парню, – сказал Володя.
– Вообще-то хорошо, что его упрятали. Я против торговли наркотой. Нельзя продавать отраву. Конечно, многие люди «подсаживаются» не только на наркоту. Для многих банальное хождение по магазинам (невинное на первый взгляд занятие) понемногу становится хуже наркотической зависимости. Я знаю женщин, которые места себе не находят, если не купят какую-нибудь «прелестную штучку». Они звереют без шопинга. Сойти с ума можно на любой почве, каждый из нас имеет какую-то зависимость. Например, я не могу без общения. Общество друзей – это моя слабость. Я запросто обойдусь без уюта, без изысканных ресторанов, хотя я, конечно, привык к ним. Но без друзей – не могу. Прежде всего поэтому мне тяжело в тюрьме. Наверное, я избаловал себя присутствием любимых людей. Дружба, общение, застолье, подарки – все это жизненно важно для меня. Я страшно завишу от этого, почти заболеваю, оставаясь один... У каждого свои слабости, свои болезни, свои причуды, свои капризы, свои зависимости. Но все-таки их можно перебороть, преодолеть, изменить себя. А вот от наркотиков не избавишься. Наркотики – это смерть...
– Жизнь всегда пахнет смертью, Алик, – угрюмо проговорил Володя.
– Если думать только об этом, то лучше не жить. А жить надо, Вова, потому что мы зачем-то родились.
– Я не умею философствовать, Алик. Смотрю на все просто, вижу только черное и белое. Сейчас мне кажется, что белого в моей жизни вовсе не было и никогда не будет.
– Будет, Вова, обязательно будет, – заверил его я. – Посмотри вокруг.
– Тюремные стены...
– А за стенами удивительной красоты горы. Однажды ты выйдешь на свободу и глотнешь свежего воздуха. Думай об этом.
Тюрьма, где мы находились, стояла у подножия гор, с которых дул прохладный ветер. Мне нравилось любоваться рисунком горных кряжей, когда мы выходили на прогулку и когда меня вывозили в Венецию на допросы к прокурору Павони.
Одним из постоянных развлечений в тюрьме был футбол. Как ни странно, меньше всего играли итальянцы. В основном мяч гоняли арабы и албанцы, итальянцы же сидели в тенечке и следили за игрой, лениво обсуждая между собой какие-то свои дела. За два месяца, проведенные в Толмедзо, мне довелось лишь пару раз увидеть итальянца с футбольным мячом.
Поскольку следствие упорно старалось записать меня в «крестные отцы мафии», то я решил, что мне надо действовать по другому сценарию. Изначально я считал, что политический скандал, устроенный Америкой, следовало улаживать специалистам по политическим делам. Но раз ФБР пыталось подвести меня под какую-нибудь уголовную статью, я хотел найти соответствующего специалиста. В Италии много адвокатов, у каждого своя специализация. Теперь мне был нужен тот, который специализируется на «мафиозных» вопросах.
Таким адвокатом был Лото Коррадо. За его спиной было много выигранных дел, в сравнении с которыми мое могло показаться мыльным пузырем, ибо оно основывалось на чистых вымыслах. Коррадо начал работать со мной уже зимой. Он был прирожденным оратором и прекрасным знатоком самых потаенных уголков юриспруденции. Он терпеть не мог казуистики, к которой снова и снова прибегала прокуратура Венеции, и без особого труда отбивал атаки обвинителей.
Когда меня перевели в Толмедзо, прокурор Павони сказал, что у нас будет четыре-пять встреч, но меня вывозили в Венецию только три раза. Собственно, говорить нам было не о чем. Павони был неглупым человеком и прекрасно понимал, что шумиха вокруг Олимпиады была затеяна не для того, чтобы отдать меня американскому «правосудию».
