– Думаю, что вы давно во всем разобрались, господин прокурор. Мне приписывают черт знает что. И все сваливают в одну кучу. Вспомните, как вы пытались убедить меня в том, что я занимаюсь торговлей оружием. При этом ни вы, ни кто-либо другой не предъявили мне ни разу не то чтобы доказательств, но даже какого-нибудь жалкого заявления от человека, который предлагал мне купить у него или продать ему оружие. Таких заявлений нет, потому что я не имею ни малейшего отношения к криминальному бизнесу. Меня обвиняли в том, что я менял фамилию, хотя я никогда не менял ее. На чем основано это обвинение? На том, оказывается, что чиновники одной страны написали Tokhtakhunov, чиновники другой – Toutakhounov, чиновники третьей – Toktahunov. Есть ли в этом хоть капля моей вины? Нет. Так почему же претензии предъявляются мне, когда в разных странах разное написание фамилии?
Я устал от нелепости обвинений в мой адрес! И я устал от вашей нечестности!
– Синьор Тохтахунов, давайте закончим сегодняшний разговор.
– Сегодняшний разговор вы начали с московского конкурса красоты. Ответьте мне, господин прокурор, на такой вопрос. Даже если бы я кого-то подкупил на том московском конкурсе – я говорю «если бы», – то при чем тут Италия? Какое вам до этого дело? Зачем вы сгребаете в кучу всякие сплетни? Вы давите на меня так, как не давил никто и никогда. А на вас давит Америка. Весь мир давно понял, в чем суть этого позорного для вас спектакля. И вы, потомки великого Цезаря, распространившего римскую культуру на всю Европу, пресмыкаетесь перед какими-то янки, у которых даже собственной истории нет...
Это был последний разговор с прокурором.
Провожая меня в Толмедзо, мой адвокат сказал, что теперь исход дела ясен.
– Ясен? – устало спросил я.
Повторяю: вы давно сидели бы в американской тюрьме, если бы ФБР поставило перед собой задачу заполучить вас.
За два дня до рассмотрения кассационной жалобы ко мне приехал адвокат.
– Алимжан, через два дня вы будете на свободе, – твердо сказал Коррадо.
– Вы уверены?
– Уверен. Все закончилось. Американцам нужен был только шум. Этого они добились. Они хотели выпачкать Россию, воспользовавшись вашим именем и в очередной раз представив Россию, как страну зла. Что ж, в какой-то степени им это удалось. Но этим пусть занимаются политики. Наша с вами задача – выиграть дело. Через два дня состоится рассмотрение кассационной жалобы, и я хочу уже сейчас поздравить вас.
– Вы настолько уверены в решении суда, Лото?
– Уверен. Теперь это уже чистая формальность. Они давно должны были рассмотреть нашу жалобу, но тянули под давлением американцев. Сейчас ФБР потеряло интерес к этой игре, поэтому Италия решит вопрос так, как должна была решить его давно. Закон на вашей стороне, Алимжан.
– Меня повезут в Рим на заседание кассационного суда?
– Нет...
Несмотря на абсолютную уверенность моего адвоката в положительном для меня решении суда, я сильно нервничал. Слишком уж долго я ждал завершения этого дела. Слишком сильны были тревоги, не покидавшие меня долгие десять месяцев.
– Алик, не нужно волноваться, – говорил Володя, глядя на меня. – Раз Коррадо утверждает, значит, все будет путем. Он же настоящих мафиози из трясины вытаскивал, а уж твое дело для него совсем пустяковое...
В душе я соглашался с Володей, но жизнь успела поднести мне столько неприятных сюрпризов, что я каждую минуту готов был к худшему повороту, хоть и надеялся на лучшее.
– Собирай вещички, Алик, – говорил Володя, грустно глядя на меня. – Хорошо мне было в твоей компании. Теперь останусь опять один. Мне еще долго тянуть. За пролитую кровь надо платить. За буйный нрав надо отвечать. Как же я завидую тебе, Алик! Как рад за тебя! И как мне тошно думать, что я не скоро еще увижу родной Питер...
Вещей у меня особенно не было. Но я очень хотел забрать из тюрьмы всю прессу, где говорилось обо мне и о моем деле. Почему-то мне казалось, что эти газеты и журналы, пролистанные не по одному разу, должны быть со мной до конца жизни. Мысли обо всех тех статьях превратились в наваждение. С раннего утра я неторопливо укладывал их в большой черный полиэтиленовый пакет, стараясь ничего не помять. Журналы не вмещались, и я перекладывал их снова и снова.
Заседание суда было назначено на утро, но наступило обеденное время, а мне никто не звонил и ничего не сообщал.
