В тот момент одиночество было мне неприятным. Больше всего на свете я хотела, чтобы моя мама поделилась со мной, но не самим балетом, хотя он и был восхитительным, а чувством всеобщего восхищения, открытостью, с которой плакал тот мужчина рядом со мной. Искусство это ничто, если не прямая, серьезная попытка преодолеть одиночество, попытка соединить людей друг с другом, и в ту ночь эта связь между людьми зажгла театр так же, как молния вспышкой сверкает среди грозовых туч. У меня появилось желание отдохнуть от одиночества, пойти на балет с моей мамой, чтобы мы могли быть связаны общим опытом и воспоминаниями об этом опыте. Я почувствовала иронию в том, что мне казалось, что я должна оторваться от других людей, чтобы создать что-то – книгу, историю – которая, как я надеялась, найдет отклик в сердцах читателей, которых я никогда не встречу. И что читатели смогут впустить в свою жизнь мир и мысли персонажей, которых никогда не существовало. Я шла домой по скользкому тротуару, который блестел, как пустая сцена.
Было бы неплохо дальше сказать о том, что нежные весенние дни и цветущие деревья в конце марта настолько пробудили меня к жизни, что я решила постучаться в дверь к швейцарскому композитору, чтобы извиниться и пригласить его на кофе. Но в последний раз, когда я его видела, мы проходили мимо друг друга на роскошной лестнице времен холодной войны. Я решила идти по лестнице, потому что кто-то внизу ждал лифт, а я усвоила урок о встречах с людьми в лифте. Я поднималась наверх, а композитор спускался. Когда мы проходили мимо друг друга, я быстро кивнула, как будто никогда его не видела раньше, и сказала:
– Bonjour.
– Bonjour, – ответил он.
Я продолжила подниматься, но услышала, что его шаги остановились. Когда я была на другом пролете, я тоже остановилась и заглянула за перила. Он смотрел на меня.
– Я ваш сосед, – грустно отозвался он.
Я молча смотрела на него несколько секунд, затем отступила в тень и продолжила подниматься.
