— А то и значит, Лев Романович, что он всё выдумал и я никогда не была его любовницей. Я вообще никогда не была ничьей любовницей. Всегда любила своего мужа, но только недавно стала понимать, что он никогда не любил меня, просто использовал как необходимую деталь в пазле своей карьеры, — я машинально опустилась на стул, стоявший у входа в комнату, и глубоко вздохнула.
— Тогда зачем ему это было нужно⁈ — в глазах главврача появились растерянность и недоумение.
— Наверное, лучше всего спросить у него самого, — тихо ответила я, глядя прямо в глаза Льва Романовича.
— Да, Михеева, ты права. Извини, что я с тобой на «ты», — машинально произнёс мой собеседник, торопливо достав из кармана брюк мобильник. Нажав нужные кнопки, он дождался гудков и отрывисто бросил: — Григорий Иванович, это — Анохин. Немедленно подойдите в мой номер.
Не знаю, владел ли начмед Муранов телепортацией, но на пороге номера главврача он нарисовался буквально через две минуты. Запыхавшийся, Григорий Иванович старался казаться спокойным, но в глазах его читались тревога и беспокойство: — Что случилось, Лев Романович⁈ Я уже испугался, что что-то страшное произошло! А ты, Михеева, что здесь делаешь⁈ Она опять докучает вам, Лев Романович⁈
— Присядьте, Григорий Иванович, есть разговор, — неожиданно стальным тоном произнёс главврач. Ничего не понимающий начмед Муранов, послушно опустился на кресло, в котором до этого сидел Лев Романович: — Я весь во внимании.
— Вопрос частного порядка, и он должен остаться строго между нами, троими. Всем ясно? — главврач окинул нас пытливым взглядом.
Мы с начмедом Мурановым переглянулись и согласно кивнули.
— Григорий Иванович, зачем вы сказали мне, что Михеева является вашей любовницей? — Лев Романович пристально посмотрел на начмеда.
У последнего лицо прямо на глазах стало багроветь: — Ну, это… Ну, просто так, наверное… глупость, конечно… А что, вся проблема только в этом?
— Григорий Иванович, вы же, вроде, не прыщавый подросток и не дурак! — неожиданно почти весёлым голосом произнёс главврач. Мы с начмедом удивлённо посмотрели на него. А Лев Романович продолжил: — Всему коллективу известно, что в постоянных любовницах у вас главная медсестра. С чего вдруг, вы Михееву решили записать к себе в гарем?
— Да дурак, потому что! Пустое бахвальство, — с явным облегчением покаялся начмед, понимая, что гроза вроде как миновала. — Простите меня, Лев Романович! Просто в тот раз вы меня спросили в лифте, что между нами. Я-то сдуру и брякнул, что, мол, отношения.
— Так это вы и у Михеевой должны прощения просить. А то я её по вашей милости чуть в… ну, ладно, не буду дальше повторяться, — усмехнулся главврач.
— Михеева, прости ты меня за эту глупость! — с готовностью обратился ко мне начмед, хитро подмигивая левым глазом. — Хочешь, на колени встану, раз это всё так серьёзно для Льва Романовича?
— Ну, это уже перебор! — в свою очередь воскликнул главврач и, подойдя к буфету, достал оттуда ещё два бокала. Разлил в них тёмно-рубиновое вино и протянул каждому из нас по бокалу: — Ну, за то, что всё стало на свои места!
И тут он посмотрел на меня тем самым взглядом, от которого у меня опять внизу живота запорхали бабочки!
— Так я могу быть свободен? — начмед с хитрецой посмотрел на меня и на главврача.
— Да-да, Григорий Иванович, теперь вы можете быть свободны, — кивнул ему Лев Романович, не сводя с меня своих прекрасных янтарных глаз.
— Понял, не дурак, — начмед широко улыбнулся и мигом исчез за дверью.
Вновь наступила странная тишина. Мы с Львом Романовичем смотрели друг на друга так, как будто увидели друг друга впервые.
— Так какая моя помощь понадобилась тебе, Михеева? — чуть охрипшим голосом тихо спросил главврач и запер входную дверь на ключ…
ЛЕВ
— Так какая моя помощь понадобилась тебе, Владислава? — не сводя глаз с Михеевой, чуть охрипшим голосом тихо спросил я и, пройдя мимо неё по коридорчику, запер входную дверь на ключ…
Сколько раз я про себя произносил это имя и понимал, что оно начало занимать в моём сознании слишком много места. Слишком много, потому что до этой минуты его владелица оставалась для меня такой вожделенной и такой недоступной, что я ночами гнал от себя прочь и её образ, и свои мысли о ней.
Она медленно встала со стула. В её глазах я прочитал растерянность.