Леонид Невзлин
Когда родилась Ира, то мама и папа отнеслись к ней иначе, чем когда-то ко мне. Они уделяли Ире даже больше времени, чем мне - дедушка. Хотя, с другой стороны, дедушка очень много работал. Дед так Иру и не увидел: когда она родилась летом 78-го, он был ещё жив, но мы не смогли ему внучку показать. Он был тяжело болен, а везти грудного ребёнка в госпиталь Бурденко мы не хотели. Дед вряд ли мог в тот момент воспринять факт рождения внучки так, как ему бы этого хотелось. Он был в настолько тяжёлом состоянии, что мне и сейчас больно вспоминать об этом.
Дедушка - это вообще объект моей эмоциональной привязанности. Конечно, я привязан к родителям. Моя привязанность - это мои дети и мои родители. Я вообще очень редко привязываюсь к людям эмоционально. Дед - самая яркая и самая сильная моя эмоциональная привязанность. Больше, чем к маме с папой. Его фотография передо мной каждый день. Он очень рано ушёл. Очень рано - именно для меня. В неполные 74 года.
Дед сам свою болезнь, мне кажется, связывал с испытаниями на Байконуре. Он присутствовал на запусках, и, по его словам, тогда не очень-то заботились о защите. У деда начался астматический бронхит, и он, увы, прогрессировал - ведь в Москве не самый лучший климат. Он хорошо себя чувствовал в степных сухих местах. Ездил лечиться в санаторий в Феодосию. Влажные же места типа Ялты или Мисхора ему были противопоказаны.
Из-за частых спазмов и проблем с дыханием его перевели на гормональное лечение. Надо было, в принципе, всё бросать и ехать в степной Крым - жил бы ещё сто лет. И дед это понимал, но продолжал работать. И это было для него главным.
Прошло какое-то время и началось. Его лицо... Гормоны при регулярном применении оказывают сильнейшее влияние на организм: лицо отекает и становится «лунообразным», ухудшаются показатели крови. Он терпел, сколько мог. А потом... В 1978 году у него диагностировали один из видов рака крови - миеломную болезнь. Это тяжелое заболевание, начинается как радикулит, люди страдают от боли в спине, в позвоночнике. Кости становятся хрупкими настолько, что человек, перевернувшись в постели, может что-нибудь себе сломать. Когда деда смогли обследовать, он уже был на стадии, когда ломаются кости.
Мне сказали, что он болеет. Диагноза я, конечно, тогда не знал. Это был период, когда я стал уже большим мальчиком. У меня в это время был институт, появилась семья, и плотного общения с дедом не было. Мы оба прекрасно помнили наши совместные прогулки. Шёл дед, а рядом шёл я. Я задавал вопросы, он отвечал, но это время ушло. Время ушло, а память осталась. Мой дед подарил жизнь моей маме, а мама с отцом подарила жизнь мне. Это может прозвучать странно, но именно это я стал понимать довольно рано. Понимать и осознавать...
Я, несомненно, тогда переживал - у деда кости стали ломаться, ему было жутко больно и становилось всё хуже и хуже. Даже сейчас, когда прошло достаточно много лет, мне трудно говорить об этом, трудно вспоминать. Может быть, это слишком эмоционально прозвучит, но я плакал тогда. И сейчас с трудом сдерживаюсь, когда вспоминаю. У него был свой удивительный путь в этой жизни. И я до сих пор иногда ношу его часы. Часы моего деда. Других таких, как мой дед, нет! И я с гордостью говорю, что в чертах моего характера очень многое от деда, я это знаю.
