Сколько я иду/бреду/плетусь/тащусь? Может быть десять минут, а может уже полдня. Уже давно потерял счет времени, не говоря о спокойствии. Если бы я услышал малейший звук, я бы, наверное, бросился туда, как дикий зверь.
Вдруг невероятно яркий свет вспыхивает в этой кромешной тьме, и я вскрикиваю, закрывая отвыкшие от света глаза руками. Очень больно. Серьезно. Точно плавленый металл в глаза влили (я это говорю со знанием дела, так как мой братишка, когда только узнал о своих способностях относительно металлов, очень активно практиковался... К сожалению, не всегда успешно, и большая часть неуспехов попадала именно на меня) Дав боли утихнуть, медленно, по чуть-чуть, открываю глаза, позволяя им привыкнуть вновь, и осматриваюсь.
Я нахожусь в туннеле. Он такой длинный, что его конца не видно. По всей его длине кое-где видны более темные пятна — повороты и проходы в другие туннели. Свет идет из лампочек, которые находятся на полотке, параллельно стенам. Бросаю взгляд вниз и вижу темный кафельный пол. Мне бы такой в ванную... Гладкий, чистый, точно только что отполированный... тысячами ног заблудших людей... Так, не думать об этом! Я выберусь, обязательно выберусь!
Глаза снова охватывают окружающий … «пейзаж». Провожу рукой по стенам и тут обнаруживаю трубы, которые тянутся вдоль стен по всей их длине. Толстые и темные, покрытые каким-то мягким, но не рвущимся материалом. Создается впечатление, что я нахожусь в туннеле метро, но тогда где … шпалы? Опускаю глаза … и едва не падаю: вот они, шпалы, прямо под моими ногами, длинные, тонкие и железные.
Чувствуя себя еще большим психом, протираю глаза, однако все остается на своих местах — и туннель, и трубы, и шпалы, и свет... И именно в этот момент десятки тусклых ламп начинают недружно мигать, угнетая и так неоптимистичную обстановку, и, помигав секунд десять, гаснут практически одновременно. Зашибись! Я опять в этой тьме. Но я хотя бы знаю теперь, где я нахожусь. Это радует.
А что, если в этом туннеле, происходит то, о чем ты думаешь? Я подумал о шпалах — пожалуйста, о свете — получите и распишитесь. Начинаю думать, о чем бы подумать ( я точно псих) и в голову приходит чизбургер. Но это не я! Хватаюсь за голову... Хотя бы волосы мои, если мозги мне не принадлежат. Чизбургер заказал бы Айзек... Айз...
Замираю, вспоминая братишку. Точно услышав меня, в темноте туннеля появляются звуки. Правда, не те, которые я бы хотел услышать. Голоса, тысячи бесполых голосов, которые перешептываются, кто громче, кто тише, кто ближе, кто дальше. Иду вперед, пытаясь уловить хоть одну фразу, и тут начинаю различать тональности голосов. Вслушиваюсь и узнаю знакомые мне голоса — мамы, брата, Алана, Брайана, Лекс... И еще какой-то, шестой, неизвестный мне голос, но … я точно знаю его. Глупо получается. Силюсь понять, слушая хриплый мужской тембр, немного грубоватый....
Волна понимания нахлынула на меня, и я приваливаюсь к стене, едва не падая. Голос отца. Именно его голос. Весь парадокс в том, что я никогда его не видел и даже не слышал, однако с абсолютной уверенностью могу сказать, что это именно его голос. Мои мысли невольно отходят от насущных проблем, обращая меня к теме, которую мы с братом не любит обсуждать, даже правильнее сказать, ненавидим — наш отец. Дело в том, что наша мать — очень мягкая, ранимая и доверчивая женщина, но она с детства твердо знала, что нельзя доверяться всем красивым мужчинам. Но в любом случаи, я не знаю, как отцу удалось ее уломать и повалить на кровать. Возможно, обещая жениться или просто вбив всякую ванильную чепуху, на которую ведутся девушки. В итоге оказалось, что мама беременна, на что папаша … послал ее, сказав, что между ними ничего не было и что она шл… ну, вы поняли. Мать ее выгнала, сказав, что, если увидит его еще раз, то сдать в милицию. Почему она это не сделала сразу? Да любила она его, дура. Почему не избавилась от нас с Айзеком? По той же причине, плюс — она больше не хотела «экспериментировать» с мужчинами, а детей ей хотелось. Откуда я это знаю? У мамы раз в месяц есть такой день – «Забудем про «нельзя». В этот день она достает бутылку вина и опустошает ее полностью. После третьего бокала она начинает рассказывать, в 90% случаев про отца. Плачет, посылает его, извиняется, говорит, что все равно любит, восклицает, как мы на него похожи, кричит, что скучает, и так всю ночь напролет, пока в начале пятого не отключается прямо за столом на кухне, и нам приходится относить ее в спальню.
И вот сейчас я слышу голос этого ублю... Извиняюсь.
Проходит еще время. Я все иду и иду, периодически свет включается, голоса то умолкают, то снова начинают нашептывать с прежней силой. Я уже порядком устал бродить по этому нескончаемому лабиринту ходов, лестниц, перекрестков, тупиков, переходов. Один раз я чуть не упал в какую-то яму, удержавшись чисто за воздух, а присев на пол, чтобы отдышаться, тут же вскочил, так как холод, неощущаемый для кожи рук, больно «обжег» ноги. Чушь собачья! Алисе в ее чокнутой стране такое и не снилось в самом бредовом сне, это уж точно.
