Я вцепляюсь в Давута и тащу его туда. Подхватив из висящей на стене корзинки ключи парень покорно идёт со мной. Отперев дверь, мы выходим наружу. Прямо от сада Алихана в воду ведёт широкая деревянная пристань. Чуть поодаль справа и слева от садиков соседей идут такие же. Кое-где пришвартованы белоснежные яхты. Ноги сами собой двигаются по деревянным мосткам. В конце дорожки я замираю и, сложив руку козырьком, оглядываю воду. Давут хлопает меня по здоровому плечу и показывает куда-то в сторону. Сначала я не вижу ничего, кроме бликов. Но потом! На расстоянии примерно двадцати метров от нас над волнами показывается серо-голубой гладкий горб, выпускает фонтанчик и скрывается обратно. Через полминуты рядом появляется ещё одно блестящее тельце и, сверкнув спинкой, ныряет назад. Я лихорадочно ищу глазами и вижу бутылкообразную морду дельфина, высунувшуюся из воды. Чёрный зрачок посматривает на меня искоса, рот открывается, и я вижу полную пасть острых зубов.
— Он тебе улыбнулся! — смеётся Давут.
Я не знаю, можно ли любить этот город ещё сильнее.
— Они тут часто играют, ещё увидишь, — говорит Давут и тянет назад. В саду он усаживает меня в большие садовые качели и подкладывает подушки под локоть так, что я могу отстегнуть подвязку, фиксирующую левую руку. Сбегав в дом, парень приносит мне обезболивающее и широкополую соломенную шляпу.
— Это Мерьем, матери Алихана, — поясняет Давут.
— Она тут бывает? — спрашиваю я.
— Останавливается всегда, когда приезжает в Стамбул читать лекции. Преподаёт французскую литературу в измирском университете.
— А почему они развелись с вашим отцом? — задаю я вопрос и тут же жалею об этом. Зачем суёшь нос не в своё дело, Снега!
Но Давут так не думает.
— Ей было тяжело. Мерьем выросла в семье университетских преподавателей-алевитов, и мои тётушки унижали её за это.
— Алевиты? Кто это?
Давут чешет в затылке.
— Мы не считаем их настоящими мусульманами. Они чтят имама Али, отрицают намаз, не соблюдают пост в рамазан, не видят греха в распивании вина и считают равными мужчин и женщин.
— Подожди, подожди, — говорю я, — а что в этом плохого?
Парень присаживается передо мной на траву и пожимает плечами.
— Я не вижу ничего плохого. Мы с братом не считаем женщин людьми второго сорта, не читаем намаз, хотя и постимся в священный месяц раз в году. Наверное, семья отца не приняла Мерьем потому, что она совсем другая. Она всегда смеётся, у неё голубые глаза и раньше она была блондинкой, как ты. А мы все — как я, — парень показывает на свои тёмные волосы.
Ой-ой, не матушку ли я напоминаю Алихану? Это как-то странно.
— Все мои тётушки очень серьёзные, не любят веселья и умеют только ругаться, да гонять служанок наводить чистоту по домам целыми днями, — продолжает Давут. — И они обвиняли мать Алихана в том, что из-за неё чуть не началась кровная вражда. Хотя это отец влюбился, когда учился в университете и женился против воли родни.
Я неловко дёргаюсь при упоминании кровной вражды.
— Отец должен был жениться на моей матери по договорённости кланов ещё до их рождения. Мы ведь с Востока, из провинции Ван на границе с Ираком. Там до сих пор хватаются за оружие при любом конфликте. Когда в семью попала Мерьем, деду пришлось отдать много земель и денег, чтобы не началась резня. Из-за этого он и невзлюбил невестку.
— Поэтому они развелись с твоим отцом? — уточняю я.
— Тётушки говорят, что она вела себя так, будто считала себя лучше всех. Не хотела покрывать волосы, читала книги, слушала иностранную музыку, любила театр, мечтала продолжить учиться в университете, и сама назвала наследника клана Алиханом, а не отдала эту честь моему деду.
— Вот это да, какая «нехорошая» женщина, хотела развиваться, и сама дала имя ребёнку, которого выносила и родила, — горько усмехаюсь я.
— Тебе не понять, — вздыхает Давут. — Когда Мерьем решила вернуться в Измир, она хотела забрать сына, но отец с дедом не дали. Мама говорит, мать Алихана приходила каждый день и стояла за забором особняка, но её отгоняли охранники с автоматами. Отец поклялся, что она никогда не увидит своего ребёнка.
Я вспоминаю статью из таблоида. Родители Малахитовых глаз развелись, когда ему было три.
— А когда твоя мама начала воспитывать Алихана? — спрашиваю я со сжимающимся сердцем.
— После развода с первой женой отец ждал четыре года до маминого восемнадцатилетия. Брату было семь. Если подумать, она ему больше сестра, чем мачеха.
Я закрываю лицо здоровой рукой. Если до этого мне казалось, что Давут рассказывает про события из позапрошлого века, то сейчас это больше смахивает на Средневековье.
— Подожди, так кто занимался братом до того, как твоя мать вышла за вашего отца?
Парень пожимает плечами.
— Ну, отец, если был не в Стамбуле. Дед, пока не умер. Тётушки. — По его сморщенному носу я понимаю, что детству Малахитовых глаз вряд ли стоит завидовать.
— А теперь Алихан и Мерьем снова близки?
