Курс истории стран Востока читался не в хронологической последовательности эпох восточных цивилизаций, а в соответствии с очередностью географических регионов, начиная с Египта и Передней Азии, в направлении с Ближнего на Средний и Дальний Восток и далее в Юго-Восточную Азию и Океанию. После известных советских профессоров-иранистов и тюркологов нам посчастливилось встретиться с не менее известным востоковедом, специалистом по истории Индии, уважаемым и авторитетным профессором и очень интересным человеком Игорем Михайловичем Рейснером. Прежде всего нас заинтриговали не только английская фамилия и то, что она принадлежала старинному английскому аристократическому роду, но и родство с революционеркой, большевичкой, соратницей В. И. Ленина Ларисой Рейснер, имя и революционная самоотверженность которой воплотилась в драматургическом образе комиссара Красной Армии, персонаже пьесы Всеволода Вишневского «Оптимистическая трагедия». Конечно, сам профессор нам, студентам, о необычности своего происхождения ничего не рассказывал. И может быть, многое из того, что мы узнавали сами из рассказов наших старших товарищей, стало легендой. Рассказывали на факультете люди, как будто близко знакомые с Игорем Михайловичем, что он с сыновьями посетил после войны свою аристократическую прародину – королевскую Великобританию и что там ему были возданы почести как якобы унаследовавшему титул лорда. Говорили, что в момент их прибытия к британским берегам был произведен артиллерийский салют. Было это или не было, не смею утверждать. И все же, слушая эту историю и допуская возможность такого факта, мы пытались в воображении представить себе картину этой торжественной церемонии. И эта воображаемая картина никак не увязывалась со знакомыми нам лицами и Игоря Михайловича, и его сыновей, лицами обыкновенных советских людей. Ну как, например, мы могли увидеть Игоря Михайловича в образе лорда, когда однажды неожиданно встретились с ним у дверей университета в день выдачи профессорам и преподавателям получки. Он подъехал к этим дверям на велосипеде, видимо, прямо с дачи в красной трикотажной футболке и тоже в трикотажных не новых спортивных штанах советского производства. Было это в один из дней начинающихся летних каникул, и зарплату выдавали вместе с отпускными. Мы весело приветствовали своего недавнего экзаменатора, который не скупился на хорошие оценки. В этот день мы тоже получили свою стипендию за все лето. А потом мы стали размышлять над вопросом, а мог ли, например, английский профессор-лорд подъехать на таком же велосипеде, да еще таком же костюме, к дверям Оксфордского или Кембриджского университета. Игорь Михайлович представился нам в этот день еще более уважаемым «своим человеком».
Но как бы то ни было, а какие-то необычные аристократические черты угадывались в его в целом советском внешнем облике и в речи, и в манерах поведения. Он имел правильной формы наголо бритую голову и строгое, с правильными чертами лицо, грассирующий говор и всегда подтянутую фигуру, на нем всегда был строгий костюм, в котором он приходил к нам на лекцию. Все эти, как нам казалось, аристократические детали портрета и умение выглядеть человеком незаурядным создавали ему преимущество в общении со своими коллегами и на наших широких факультетских собраниях. Его выступления всегда были четко аргументированы и потому авторитетны. Но, несмотря на свое аристократическое происхождение, Игорь Михайлович «в целом» был настоящим советским человеком и гражданином. Коллеги уважали его за глубокую эрудицию ученого-востоковеда, а студенты были к нему почтительны как к строгому, но доступному учителю. А он, со своей стороны, очень уважал студенческую братию. Перед ними на лекциях и семинарах он всегда был откровенен, в особенности в оценках исторических персонажей. Он умел в своих лекциях употребить такие, казалось бы, малозначащие факты, которые, однако, оживляли аудиторию, вызывая стремление услышать еще что-либо интересное из того, что было известно только ему. Я помню именно такое наше веселое оживление в Ленинской аудитории, когда, характеризуя высокое искусство средневековых ремесленников, он как бы мимоходом рассказал забавную историю о том, как однажды мастера выткали ткань для чалмы самого магараджи длиной в 25 метров настолько тонкую, что она уместилась в скорлупе грецкого ореха. А потом он интригующе добавил, что эту ткань дочери магараджи решили употребить для своих платьев. Но когда не менее искусные портные сшили им из нее платья, то дочери не смогли в них показаться перед отцом и его гостями, потому что сквозь нее «все было видно».
