Неприязнь к Чужому становилась сильней. Казалось, он даже нарочно все делает так, чтобы позлить Вектора: чадит махоркой, плюет рядом. А чистить примется — одно мучение: не догадывается, когда коню больно, когда щекотно, дерет скребницей по самым нежным местам. На проверке дадут Чужому нагоняй за грязь и нерадивость, он после каждого такого разноса злость свою срывает на коне, стегая его плетью по крупу, по голове, по ногам, по низу живота. То забудет накормить-напоить, то воды принесет нечистой. «Не хочешь? — буркнет. — Ну, как хочешь!» А жажда мучает, еда не идет. Седлает кое-как: ремень перекрутился — не замечает. Не то что Хозяин — у того все подогнано, тщательно проверено, аккуратно привьючено, приторочено. Даже в седло сесть Чужому проблема — ищет возвышение или просит кого-нибудь, чтоб подсадили. В седле крутится все время, болтается из стороны в сторону, натягивает неизвестно зачем поводья. На рыси сползает к шее, тянет за гриву. А что коню больно, не догадывается. Нога ли зашиблена, саднит ли наминка под седлом, подкова ли отлетела — ничего этого не видит, не знает, на что конь жалуется, что ему требуется, что он любит. А как ему втолкуешь? Стремена под ним то слишком длинны, то слишком коротки. Казаки регочут: «Чи у тоби ноги, чи макароны!.. Сидишь по-обезьяньи, хлопец. Го-го-го!.. Як собака на заборе!..» Он злобится. А конь-то тут при чем? Любит шпорами тыкать. Бывает, вгонит шпоры где-то под брюхом — больно коню: хочется ему сбросить седока и топтать ногами. Иное препятствие всего-то с полметра, а Чужой такой посыл дает, словно предстоит перепрыгнуть, по меньшей мере, сарай или хату. А иной раз вовсе не понять, что он хочет. Сам страдает от собственного неумения — натирает икры и коленки. А как заслышит поблизости тарахтение мотора, Чужой покидает седло и туда-сюда на мотоцикле носится. Вернется — бензином от него разит. Но пуще всего любит покрасоваться перед девчатами из санбата. Шпорами звенеть, щегольнуть, пофрантить — на это он мастак. И более других мучает своими ухаживаниями Наташу, проходу ей не дает. Она отворачивается и не то что разговаривать, знать его не хочет, и опять он зло срывает на коне. Привык вымещать на нем все свои неудачи. А в бою из трусов трус. И это в нем Вектор более всего не любит. Не угодишь паникеру, легко растеряться: по крупу ударит, это ясно — значит, мчись вперед, а зачем по груди бьет, по голове? Издергает всего. Беда великая — конь не понимает всадника, всадник не понимает коня. И как тут не тосковать по Хозяину!..
— Не забувай его годуваты. Вин же тоби возе. Спасиби кажи! — наставляет Побачай парня.
— Обойдется! — усмехается Чужой, дохнув в глаза коню клубок табачного дыма.
Дальнейшего их разговора Вектор не слышит: его вниманием завладевает звук шагов, все четче и четче доносящийся с дальнего конца конюшни. Так ходит только один человек. «Х о з я и н!» Из двух сотен коней никто не подал голоса, только он один, и ржет, не переставая, пока Гуржий идет эти полтораста метров от двери до его станка.
— Оле, оле, милый! Ну, как ты тут?
Вектор тянется губами к лицу, к груди и рукам Хозяина. Ревниво косится на Побачая, поспешившего с объятиями к любимцу эскадрона.
Хозяин ласково проводит рукой по храпу, по губам, под ганашами. Что-то дает ему с ладони — ага, самый лакомый, ржаной сухарик. Еще и еще — весь остаток дорожного пайка. Напоследок хрупнул на зубах пропахший лекарствами кусочек сахара. Лекарствами пахнет и сам Хозяин. И это ничуть не отталкивает. Чем бы ни пах Гуржий — случалось, и табаком, и водкой, было и бензином, — все запахи, исходящие от него, Вектором любимы. Потому что Хозяин сам любим. И вообще, если конь любит всадника, он от него все перетерпит, все провинности простит, с кем не бывает промашки — конь на четырех ногах, и то спотыкается. Лишь одного никогда не простит конь человеку — его нелюбовь.
Пока Хозяин ощупывает коня, натыкаясь руками то на болячку, то на рубец или проплешину, Чужой, сникнув, следит затаенно за каждым его движением, ищет слова оправдания:
— Ну и скотинка божья! С капризом. Не плюнь, не закури. Чистить не дается. Клял я его.
— Ты его клял, а он тебя, может, еще хлеще!
— Замучил меня, сатана!
— А не ты ли его?.. — Хозяин раздражен и сердит. — Да имел ли ты раньше-то дело с конем?
— Никогда. Машины люблю!
— Что ж тебя в казаки поманило?.. Красивая форма — газыри, галифе с леями, пояс с насечкой. Так, что ли?
Осмотр копыт приводит Гуржия в еще большее негодование:
— Эх ты, горе-кавалерист! Конь-то босой!..
Тут в конюшню под шумный топот ног врываются веселые голоса. Это идут друзья Гуржия. Оттеснив Чужого, затормошили гостя. Объятия, поцелуи, смех, шутки. С радостным криком «Ванечка!» прибежала и счастливая Наташа, повисла на шее Хозяина.
Побачай приносит какой-то сверток.
— А це — твоя казачья справа.
Хозяин, отстраняясь от Наташи, вскрикивает с изумлением:
— Мой клинок! О, дядько! Вот удружил!.. Я-то думал, не видать мне моей сабли. Спасибо тебе!
