— Целое событие, — говорила Вера, — только вы ушли, стучит Сима: «Проситесь в уборную, там под раковиной ниточка, заделана хлебом, тяните за нее». Выпросилась я у надзирателя, говорю, живот болит, он пустил. Нагибаюсь над раковиной умывальника искать ниточку, а весь пакет лежит на полу. Очевидно, вывалился. Затолкала я его за пазуху, перекинула полотенце через плечо, стучусь надзирателю выпускать, а сама трушу. Но обошлось. Давайте кушать. Так вкусно, я вас еще дождалась.
Прощальный пир во внутренней тюрьме. За обе щеки уплетали мы с Верой сласти. Симе мы простучали «спасибо». Она ответила: «Было свидание с родными, этап, наверное, завтра».
На другое утро, сразу после оправки, открылась дверь нашей камеры.
— Олицкая, к следователю!
— Зачем еще? — удивилась я. Накинув жакет, я вышла. Далеко идти мне не пришлось. Всего две или три двери миновали мы, и меня завели в камеру. В ней за столиком сидели врачи в белых халатах.
— На что жалуетесь?
— Я не записывалась к врачу, — сказала я, — здесь какая-то ошибка, я ни на что не жалуюсь.
— Разденьтесь, я выслушаю вас, — сказал врач. Пожав плечами, я сняла жакет и блузку. Буквально на одну секунду приложил врач трубку к моей груди.
— Здорова, можете одеваться.
«Что за комедия?» — подумала я, и тут же мелькнула мысль. «Медосмотр перед этапом».
В камере я даже не успела рассказать про медосмотр, как снова открылась дверь.
— Олицкая, к следователю!
Теперь мне пришлось идти долго коридором, лестницей вниз. Это не была дорога к следователю, которую я хорошо запомнила.
Наконец, я очутилась в большой и совершенно пустой комнате. Приведший меня надзиратель указал рукой в угол:
— Получите ваш чемодан.
Я повела глазами за его рукой. В углу комнаты стоял большой папин чемодан. На нем мелом большими буквами написано: ЧЕМОДАН ОЛИЦКОЙ. Я поняла, меня вызвали на этап.
— Мне еще надо вернуться в камеру, у меня там вещи остались.
— Принесли, — буркнул надзиратель.
Вера, милая Вера, нам даже не дали проститься.
Маленькая, худенькая женщина уже суетилась около меня.
— Разденьтесь. Да нет, совсем разденьтесь, до сорочки, и чулки снимите.
Чужие противные руки скользили по моему телу вниз к ступеням ног.
— Рот откройте. Распустите волосы. Можете одеваться.
Прощупывая каждую штуку белья по всем швам, подавала женщина мне их одну за другой.
Какая грязная, какая отвратительная профессия… Что ищут они в складках человеческого тела?
Едва я оделась, как в комнату вошел надзиратель и бросил на мой чемодан узелок с вещами, оставленными в камере. Оглянулся на женщину.
— Все, — сказала она.
Тогда он подхватил мой чемодан.
— Берите узелок, пойдемте.
И снова шли мы по коридорам, снова спускались по лестницам… Товарищи
Мы вошли теперь в огромную светлую комнату. Посередине ее стоял длинный стол. Рядом с ним надзиратель поставил мой чемодан, на стол я положила узелок.
Почему-то теперь, когда я понимала, что меня готовят к этапу, меня больше всего смущала моя шляпа, черная, газовая, как носили в то время, с большими полями. Куда ее деть? Не могу же я и в тюремный этап идти в такой шляпе! Вслед за мной в помещение, где составлялся этап, привели девушку, которая сперва показалась мне школьницей. На ней было темнокоричневое, почти форменное платье, которое едва прикрывало колени. На ногах ее были коричневые чулки и мягкие без каблуков туфли. Русые, растрепавшиеся слегка волосы спускались на плечи и были перевязаны большим черным бантом.
Она не была красива, но высокий матовый лоб и огромные серые глаза создавали впечатление исключительной чистоты и прелести. Лицо ее было очень, очень бледно. Я сразу догадалась — Сима.
— Катя… — чуть вопросительно сказала она — вот мы и вместе. Как я рада, что вы едете, что я не одна среди уголовных.
Мы крепко пожали друг другу руки.
— А как вы ехали сюда?
— Ну, сюда я ехала спецконвоем. Я все расскажу вам и про Соловки.
Дверь снова отворилась, в нее впустили целую группу заключенных, 4-х мужчин и одну женщину.
— Симочка! — воскликнула женщина и заключила Симу в объятия. Мужчины тоже окружили Симу, жали ей руки.
А дверь открылась опять. Одного за другим приводили мужчин. Один из них сразу присоединился к группе возле Симы. Другие два остановились возле меня. Мы познакомились. Один оказался с.-д. — ком, второй, к моему ужасу, тем самым студентом Киселевым, чью листовку показывал мне следователь. Как-то невольно заговорила я о ней. Сбивчиво начал объяснять Киселев, что это вовсе не была листовка, что это он для себя набросал свои мысли, вернувшись домой со студенческого собрания.
«Хрен редьки не слаще, — думала я, — хорошенькие юдофобские мысли про себя». К счастью, Сима обернулась ко мне.
— Это тоже наш товарищ и тоже едет на Соловки. Знакомьтесь.
— Это все наши товарищи, Катя. Александра Ипполитовна Шестневская, отделившись от группы мужчин, подошла ко мне.
— Вы первый раз арестованы и вот так идете в этап?
Я покраснела до ушей. На мне был черный шерстяной костюм, в котором меня арестовали, белая маркизетовая блузка с короткими рукавами и проклятая газовая шляпа с широкими полями.
