– Да я ж дома!
– Везет тебе, а я тогда пойду пообедаю.
– Приятного аппетита. А чего везет-то?
– Дома так хорошо, тапочки, халат надеть можно, коньячку пригубить… А мне здесь еще часов пять сидеть, в костюме отсвечивать, как трем тополям на Плющихе.
– Иди уж, питайся!
– Сейчас, ты уйдешь со связи, и я пойду. У меня тут под боком пивоварня «Миргород», там хорошие обеды, и не очень дорого, вот с главной редакторшей и пойдем.
– Понятненько, так это вам везет, а не мне…
– Может, даже по бокалу пива на грудь примем, а, может, соком ограничимся.
– Пива и потом еще работать? Вот это по-нашенски, по-бразильски!
– Так свежее же и немного! Да я и не работаю особо – это вокруг меня тут все крутится, а моя задача смотреть перед собой, выкатив глаза, надувать щеки. В общем, руководить.
– Ну тогда другое дело)).
– А что, бабушка всерьез заболела?
– И весьма неслабо – блин, не хватает слов для выражения восторгов по поводу этой медицины. Что бы я делала, если бы не друзья и их друзья, и друзья их друзей?
– А самой слабо вылечить?
– Извини, не могу, я не этому училась.
– Ты на Новый год куда убегала?
– Никуда не убегала. Дома так и отметила: с бабулей и холодцом. А бывший не материализовался в принципе…
– Ты же хотела за город свалить, я не путаю?
– Хотела свалить, но не понадобилось. Да и двигаться не хотелось категорически – я на Новый год только пирог испекла и холодец сварила.
– Я тоже дома сидел, мама в гости уехала к подруге…
– Странный какой-то был Новый год, честное слово – все по домам сидели, в три ночи уже спали, как сурки.
– И не говори, даже стреляли как-то мало…
– Я не слышала стрельбы вообще!
– Я вышел прогуляться, еле-еле стреляли… Ну да ладно, пошел я. Пока-пока!
Ирина пожала плечами. И чего было вообще на связь выходить? Вот и пойми мужиков после этого!
– И когда мой систер в пятый раз начала пересказывать последнюю серию, я понял, что сейчас ее собственными руками удушу.
– Леш, успокойся. Она-то ни в чем не виновата. Ну, мозги куриные. Зато мордочка славная, о фигуре я вообще молчу.
Алексей удивленно посмотрел на друга.
– Не, ничего такого, что ты… Лялечка просто милая малышка. Она мне почти как сестренка. Не бойся, я не украду ее из благополучной семьи, чтобы сделать женой безденежного дона…
– …Самого молодого профессора университета, автора монографий и потенциального Нобелевского лауреата, ты хотел сказать?
– Для твоих это пустой звук, Леха, и ты это отлично знаешь.
– Знаю, Дим, знаю. Поверишь, иногда сбегаю из дома, когда они ждут каких-нибудь гостей. Боюсь, опять какую-нибудь «достойную» невесту приведут. Блин, надоело-то как!
– Ты удивительно дипломатичен сегодня, Леш. По-моему, тебя это вконец достало.
– Именно, братишка. Достало вконец. Хочется на все плюнуть и свалить на далекий необитаемый остров…
– Одному?
– Что?
– Одному свалить-то? Или есть компания приятная?
– Одному свалить. Не слушать всяких там доброхотов, которые намекают, что в тридцать три нужно быть или солидным женатым человеком, или взойти на крест. Не вздрагивать от слов «а это хорошая девочка Танечка, племянница папиного партнера…» Хочется просто жить самому и своим умом.
Дмитрий молча улыбнулся – Лешка, конечно, малость преувеличивает, но самую малость. С одной стороны, вроде все у мужика есть: отличная должность, непыльная работа и более чем достойная зарплата, родители, которые могут обеспечить его и его детей до седьмого колена без особых усилий, отличная внешность. А с другой – ему-то нужно совсем другое…
Когда-то давно, они оба только закончили институт, Алексей признался:
– Знаешь, Димон, я готов год своей жизни променять на день в твоей семье…
Тогда Дима очень удивился этим словам друга.
– Понимаешь, ты живешь в мире, где тебя понимают. Тебя, а не то, чем ты должен быть, с точки зрения твоей мамы и по указанию твоего папы. Ценят
У Димы хватило ума не спрашивать, может ли быть иначе: он прекрасно знал, что в семье его друга все именно так, иначе, и обстоит. Там ценят не человека, а статус, не личность, а место в структуре, клане, семье… И связи… Да, связи в этой семье ценятся почти так же высоко, как статус и принадлежность к «нашему кругу».
После того разговора прошло много лет, но Лешкины вкусы почти не изменились, семейство его порой ужасно бесило. Хотя, положа руку на сердце, временами он пользовался и связями своего семейства, и влиянием, которое оно имело. Но, воспользовавшись, так долго каялся и клялся, что больше этого делать не будет, – ему даже можно было поверить.
