Потом заметил капюшон, а через секунду «Элис» начала выцветать и сливаться с ночной улицей. С каждым моим шагом фигура казалась все бледнее. Потом женщина подняла взгляд, и я так и примерз к асфальту, потому что взгляд ощущался, а глаз не было. Верхняя часть лица представляла собой бесформенную пульсирующую красную массу. Пышные темные волосы, затем карминовые губы и по-детски округлый подбородок, а посредине краснота, сплошная краснота.
Понять, во что она одета, было куда сложнее: во что-то белое, но что именно, разве определишь? Женщина показывала на здание архива, подняв бледную, эфемерную руку. Она будто с трудом преодолевала притяжение земли: каждое движение медленное и вымученное, такие бывают во сне, когда пытаешься сбежать от чудища.
Собравшись с силами, я вышел на проезжую часть — чуть не под колеса красного автобуса «Рутмастер», который засигналил, словно раненый бык. В последнюю секунду я отскочил обратно на тротуар.
Я боялся, что скрытая корпусом удаляющегося автобуса женщина исчезнет — именно так чаще всего случается в кино. Однако она стояла на месте, и я бросился бежать, лихорадочно нагоняя максимальный настрой. Попробовал накрыть ее сетью своих ощущений, подобрать ноты, создать музыкальный образ. Задача не из легких: женщина была передо мной, но ее силуэт настолько размылся, что зацепиться почти не за что. Впечатление, будто смотришь в телескоп не с того конца, ничего подобного со мной раньше не случалось. Пусть еще пару секунд задержится, и я со всем разберусь…
Вдруг метрах в пяти от нас открылась дверь, и эфемерную незнакомку пронзил луч яркого света. Она поспешно отвернулась и р-раз — испарилась, а я оказался лицом к лицу с Джо-ком Тайлером, который смотрел на меня глазами перепуганного зайца. В руках ранец, поднятый в качестве оправдания или защиты — неужели боится, что поколочу?
— Вот, за ранцем вернулся, — пролепетал он. — Это она?… Черт, ты, наверное?…
Я мысленно перебрал возможные ответы, большинство которых крутились вокруг слова «дебил». Увы, ничего помимо эмоциональной разрядки ни один из них не принесет.
— Не забудь закрыть дверь, — бросил я и зашагал прочь.
Беседа за празднично накрытым столом постепенно угасла.
«Угасла» еще мягко сказано… Если честно, она умерла. Даже мой отец, которого хлебом не корми — дай языком почесать, махнул рукой и угрюмо уставился в тарелку. Миссис Калшо, директор нашей начальной школы, нехотя клевала овощи. Сидящий рядом с мамой клоун с несчастным видом ущипнул себя за нос, а мама чуть ли не равнодушно покачала головой.
Тут все неожиданно посмотрели на меня:
— Сыграй нам, Фикс, — вкрадчивым голоском попросила Пен. — Ты столько красивых мелодий знаешь!..
Я покачал головой, но гости настойчиво кивали. Школьные приятели, старые враги, девушки, с которыми я спал, хозяин магазина на углу Артур-стрит — все жаждали бесплатных развлечений.
Я медленно поднялся.
— Может, любимую песню Кэти? — предложил папа. — Помнишь, ты перед самой ее гибелью играл?
Отличная шутка — гости даже захихикали, а родители переглянулись, и мама кивнула, будто папа заработал очко в какой-то неизвестной игре.
— Пусть твоя песенка вернет сестру к жизни! — попросил старший брат Мэтью и с комической торжественностью перекрестил: благословляю, мол.
Достали! Впрочем, как всегда. Хотелось, чтобы они заткнулись, и самый простой способ достичь этого — подчиниться. Прижав вистл к губам, я взял одну ноту, долгую, пронзительную, высокую. На вызывающе самодовольных лицах гостей тут же возникло смятение. Потом нота развилась в безутешно рыдающую, визжащую мелодию, и они раскрыли рты от удивления.
Какую именно мелодию играю во сне, вспомнить удается далеко не всегда, однако на этот раз в сознании четко отпечатались «Белые лебеди». После первого куплета гости хватались кто за плечо, кто за живот, бессильно сползали со стульев и с громкими стонами роняли голову в тарелку.
Совершенно очевидно: их убивала музыка. Мне от этого, было немного не по себе, немного стыдно, но останавливаться не хотелось. Просили песню — вот я исполнял, глядя, как те, кто попробовал отползти, валятся на бок, а бессильно откинувшиеся на спинку стула сохнут и разлагаются с невероятной скоростью.
Я убил всех. Никаких больше дурацких ситуаций, никаких требований. Они получили именно то, что просили! Доиграв, я будто не вистл опустил, а автомат, в котором расстрелял все патроны.
А потом послышалось слабое бульканье. Звук ужасный, передающий невыразимую словами боль и страдания: мол, или прикончи, или верни меня к жизни, только не оставляй в подвешенном состоянии, словно кролика на заборе из колючей проволоки.
Вистл подвел: последнюю жертву придется убить голыми руками.
Я медленно обернулся. Жутко признаваться себе в этом, но обязанность есть обязанность. Я знал: если отступлюсь, вистл станет глухонемым. За ниспосланный небом дар нужно платить; срок платежа — сегодня, место — сейчас.
