— Сестра хочет услышать отказ из ваших уст, учитель!
— Надо же! — Соларин с досадой хлопнул себя по голой ляжке.
Он сидел, развалясь в шезлонге, — свобода и удобство позы здесь не считаются вызовом приличиям, — в старых шортах, расстегнутой на груди рубашке и казался босяком рядом с юным просителем.
Робко, хотя и с обычным для нигерийцев достоинством, подошла девушка в голубом платье, тесно, как вторая кожа, облегающем ее сильное, упругое тело; короткие жесткие волосы светлыми прогалинками разделены на ромбы, по углам ромбов — проволочно тугой завиток сантиметра три длиной. Она молча поклонилась и опустила длинные ресницы на заплаканные глаза.
— Брат передал тебе, что у нас нет мест? Ну, чего ты еще хочешь?
Ресницы поднялись, открыв каре-золотистые колечки райка, покрасневшие белки, и снова опустились.
— Вот чудачка! — в сердцах сказал Тай Соларин. — Знают же, что нет мест, а все равно идут… Ты в последний перешла? Училась хорошо?
Брат почтительно протянул директору табель сестры.
— Молодец! Сплошь семьдесят, восемьдесят. А по химии даже девяносто. Ты хочешь стать химиком?
— Биохимиком, — прошептала девушка.
Брат пояснил, что ей хочется учиться в «Мэйфлауэр», потому что здесь преподавание связывается с практикой.
— Понятно, — Тай Соларин вздохнул. — Но нет мест, нет!
— Разрешите мне сказать слово! — послышался гортанный голос Алима Кешокова, и Виктор Рамзес, будто сработал фотоэлемент, сразу начал переводить.
Лицо Алима Кешокова стало глянцево-пунцовым, чувствовалось, что неотвратимый внутренний импульс вступает в противоречие с темп правилами поведения, которых он придерживается.
— Мы не осмеливаемся посягать на священные права главы этого лицея, но да позволено будет гостю обратиться с просьбой. Не часто советские люди бывают в Нигерии и не часто посещают «Мэйфлауэр». Пусть же день, когда мы встретились, когда завязалось наше знакомство, нет — дружба, останется добром в сердце этой девушки и ее заботливого брата, в сердце каждого из нас…
Это была лучшая речь Алима, а я наслушался их достаточно. Странное дело, едва Алим заговорил, на лице брата появилось благодарное и счастливое выражение. А сестра так и не подняла прилипших к щекам ресниц.
— Благодарите советских товарищей, — просто сказал Тай Соларин брату и сестре. Он именно так выразился: «товарищей».
— Thanks! — прошептала девушка и сразу пошла прочь, но мне никогда не забыть выражения, с каким было произнесено это короткое слово.
Сбыли одну беду, нагрянула другая. Она явилась в образе дородного, хорошо одетого пожилого человека с умным печальным лицом. Он величественно приблизился, с достоинством поклонился нам и рухнул к голым ногам директора.
— Встаньте! — сердито крикнул Соларин. — Я этого терпеть не могу!
Человек неторопливо поднялся. Он был отцом ученика, подлежащего исключению за недисциплинированность. Парень все время удирает в город, что строжайше запрещено правилами школы. Мы решили было, что юный повеса, томимый проснувшейся взрослостью, пьет там пальмовое вино и бегает за девочками. Ничуть не бывало: просто слоняется по улицам, покупает дешевую еду на базаре, слушает шум городской жизни. Парень очень способный, но учился все время кое-как и лишь последние экзамены, уже находясь под угрозой исключения, сдал успешно. Это вовсе не умиляет директора, скорее наоборот. Старший брат провинившегося ученика окончил в нынешнем году школу так блистательно, что один из профессоров «Мэйфлауэра» отправил его на свой счет в Америку для поступления в университет. Отцу мальчика, фермеру средней руки, это было бы не под силу. Юноша успел и там отличиться: он получил стипендию, и теперь его студенческое будущее обеспечено. О нем даже в газетах написали. Тай Соларин заставил юного преступника прочесть вслух восторженную заметку о его брате, что тот исполнил с видимым удовольствием и прекрасным английским произношением.
— Твой брат человек, — сказал Соларин. — А ты шалопай! И ты не держишь слова, это хуже всего. Отец работает от зари до зари, чтобы дать тебе образование, а ты плюешь на его заботу…
Тут старик снова сделал попытку распластаться на земле, но Тай Соларин остановил его властным жестом. Мальчишка что-то тихо сказал, в нем не чувствовалось ни раскаяния, ни подавленности, лишь жалость к отцу, которому приходится унижаться. А мальчишка что надо: тонкий, гибкий, с вишневыми ласковыми глазами. Был в них свет человека, и свет этот зажжен, конечно, в «Мэйфлауэре». Счастлив Тай Соларин, имеющий таких нарушителей! Видимо, сходные мысли посетили и Алима Кешокова, и он вторично выступил ходатаем перед директором.
— Дай слово нам всем, — сказал он мальчику, — что ты станешь достойным старшего брата, и мы попросим директора оставить тебя в школе… Отца бы хоть пожалел, эх ты!
У мальчишки дрогнули красиво очерченные темные губы.
— Не могу отказать гостям, — суховато сказал Тай Соларин. — Но имей в виду, — до первого нарушения. И тогда вон!
— Спасибо учитель, — сказал мальчик. — Я вас не подведу.
Когда мы уже расставались с «Мэйфлауэром», мальчишка появился вновь.