Вокруг простиралась морская гладь, и казалось одуряюще странным, когда в малом отдалении из воды выросли соломенные крыши, а вскоре — и серые дощатые стены. На задах изб возникли обнесенные кольями участки воды, будто огороды, залитые вешними водами. Мне почудилось, что я вижу мое любимое Подсвятье, мещерское село, в пору апрельского водополья. Чем ближе мы подходили, тем выше подымалась деревня над водой, обнаружились тонкие сваи, журавлиные ноги изб, и сходство с Мещерой поубавилось, не исчезнув, впрочем, совсем. А вот Венецией вовсе не пахло, зачем напраслину городить. Какая уж там Венеция!..
Свайный дом
Улица Ганвье
Обозначенные кольями пятачки в море и впрямь подобны приусадебным огородам. Морское дно не гладь, а сложный рельеф с выступами и западинами; рыба обычно скапливается в ямах, и местные жители поделили между собой места такого вот рыбьего сбора. Лов производится специальной сетью аддо по весьма сложному способу, именуемому «акагия». Веками тут рыбачили лишь в прибрежных водах, но с появлением моторов рыбаки стали отваживаться на далекие, опасные вылазки в океан. Немаловажная роль в рыбном промысле отводится колдуну, он должен с помощью тамтама завлекать рыбу в сети…
Не по доброй воле предки нынешних обитателей свайных деревень поселились посреди лагуны. Еще в древности суданское племя айзо, спасаясь от набегов завоевателей, перемещалось на юг, пока не докатилось до моря. Но и тут ему не было покоя. Сильные воинственные племена, населявшие территорию нынешней Дагомеи, нападали на айзо, обращая их в неволю. Из Франции, Испании, Португалии приходили к Пиратскому берегу корабли, чтобы забрать очередную партию рабов. Люди айзо оказались перед выбором: смириться и погибнуть или явить чудо самосохранения. Они покинули сушу и ступили в море. Великая человеческая приспособленность позволила им овладеть невиданной в мире формой бытия — посреди морского простора, между небом и водой. Даже в Венеции есть твердь площадей, тротуаров, мостов, здесь же ни клочка суши, лишь под некоторыми домами скопилось сколько-то мусорной почвы, там топчутся куры и поросята.
Попасть друг к другу в гости или по делу, а равно в лавку, в пивную, именуемую гордо рестораном, жители Ганвье могут лишь на лодках. Ребятишки, впрочем, общаются вплавь, не брезгуя мутной, загрязненной водой. В этом единственное сходство двух Венеций, но в дагомейской вода не так смердит.
Наша лодка медленно движется мимо тонких свай, дома метра на два подняты над водой. Улицы подобны рекам, площади — озерам, переулки — ручейкам. В дверных проемах голенастых изб, в уютной темени жилья, мелькают лица женщин, готовящих пищу, толкущих ямс, варящих и жарящих что-то духовитое, и лица детей, с доброжелательным интересом пялящих на чужаков голубоватую светлость выпуклых белков. Старухи с длинными, плоскими грудями ткут неуемную африканскую яркость. Но где же мужчины, что-то их совсем не видно? Как и положено добытчикам, они на промысле: забрасывают сети, строят запруды — есть и такой древний способ ловли рыбы. Когда они вернутся с уловом рыбы-ус — крупной сардины, настанет черед женщин собираться в путь. Обязанности строго разграничены: мужчинам — лов, женщинам — торговля. В больших пиро́гах они отправятся на берег, чтобы превратить рыбу в ямс, ячмень, фрукты, ткани, красители и главное — питьевую воду, которой постоянно не хватает. Рыба — единственный источник жизни свайных деревень, ничего другого у них нет, если не считать примитивных поделок из всякого случайного материала, привлекающих туристов и обеспечивающих малый приварок к обычному котлу.
Мы не избежим общей участи. Гондольер, имевший свой профит за посредничество, сразу взял путь к лавчонке. Наш «драгоман» Виктор Рамзес остался в лодке, все же остальные полезли по шаткой лесенке вверх. Тут я рассмотрел толстую, крепкую солому, которой крыты дома: это не обычная осочная солома, а папирусная.
Торговлей ведала средних лет, рослая, грузная женщина. Ранним ожирением награждает здешних женщин сидячий образ жизни. У нас не было с собой западноафриканских франков, но женщина согласилась взять доллар за две соломенные шляпы излюбленного московскими битюгами фасона. Женщина все время громко кричала и бурно жестикулировала, заполняя собой малое помещение. У меня ничего не осталось в памяти, кроме мелькания ее полных рук, блеска белых опасных зубов да цветастой соломки бесчисленных шляп, будто порхающих в воздухе, — они тыкались в затылок и в лоб, лезли в глаза и в руки, сами нахлобучивались на голову…