Когда поезд прибыл в Хэрлиген, солнце было на закате, температура воздуха — около 40 градусов. Здесь разместилась самая крупная база ВВС США по подготовке штурманов: около 10 000 офицеров и кадетов учились штурманскому делу. Я начал службу в отделе кадров.
Командира моей эскадрильи звали Джеймс Эдвардс, он родился в Нью-Йорке. Мой непосредственный начальник, сержант, был родом из Техаса. Когда он просматривал мои документы, я обратил внимание, как у него сморщился лоб, и понял, что мы не сможем стать друзьями.
— Адамс, — сказал сержант. — Я вижу, ты хлюпик, да еще разглагольствуешь о расизме. Не вздумай болтать со мной о сегрегации. Сегрегация — это здесь закон. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, понятно?
Я ненавидел Хэрлиген. Там были две главные улицы и два разных города. Наш и их. Черно-коричневый и белый.
В белом городе в прекрасных ресторанах обедали и ужинали богатые плантаторы, скотопромышленники и летчики. В кинотеатрах с кондиционерами они смотрели последние голливудские фильмы. Большинство ресторанов в этой части города неохотно обслуживали мексиканцев и совсем редко негров. В кинотеатрах негры и мексиканцы вынуждены были сидеть на балконе.
«Цветная» часть города начиналась по другую сторону железной дороги, принадлежавшей Уолл-стрит. Там находились мексиканские рестораны, пивнушки, кинотеатры и два помещения для проведения боксерских матчей.
Музыка звучала повсюду в мексиканско-негритянском городе. Как только человек переходил железнодорожные пути, он сразу же слышал звуки народных мелодий. Мексиканцы в красочных костюмах и сомбреро ходили по улицам и за несколько центов пели собиравшейся толпе. Чернокожий мальчик-калека водил по пивным слепого исполнителя блюзов и выпрашивал серебряные монетки. Боковые улочки цветного города были самыми ужасными из тех, что мне доводилось видеть. Они превосходили по убожеству даже Саммерхилл, где я вырос. На улицах, не имевших тротуаров, выстроились ряды готовых вот-вот развалиться лачуг, сколоченных из дощечек от ящиков и ржавых железных листов. Эта картина напоминала бантустаны в Южной Африке.
Да, белые располагали в этом городе свободой и властью. Нам же оставались музыка и слезы.
База ВВС «Хэрлиген» должна была стать моим постоянным местом службы на четыре года. Но мне невыносимо было жить в Техасе. Я ненавидел расизм и не думал сдаваться, стремился стать свободным или покинуть Техас в гробу, накрытом флагом США.
Каждый раз, когда мне доводилось бывать в городе, н неизменно заходил в туалеты для белых и пил из фонтанчиков с питьевой водой для белых. Совершая эти опасные действия, я был одет в военную
форму и фактически стремился к конфронтации с расизмом. Для меня существовала только одна альтернатива: либо меня признают человеческим существом, либо я стану трупом. Другого образа действия я не признавал, поскольку питал отвращение к рабской психологии и с неприязнью смотрел на тех своих соплеменников, которые лебезили и унижались перед белыми.
Многие среди моего поколения разделяли эти мысли. Именно поэтому столь многие отказались выполнять воинскую повинность, другие попали под струи водометов во время демонстраций, были избиты, кастрированы и линчеваны в «самом свободном» государстве мира.
Конфронтация не заставила себя ждать. Белый парень из моей эскадрильи увидел, как я пью воду из фонтанчика для белых, и донес на меня. Меня вызвал сержант и спросил, правда ли это. Я был горд тем, что нарушил так называемые законы сегрегации. Сержант сказал, что я сумасшедший и мне следует обратиться к психиатру. На это я ответил, что сумасшедшими являются те, кто придумал идиотские таблички «только для белых».
Вскоре после этого разговора мое заикание резко ухудшилось. Я пошел к доктору и объяснил, что заикание мешает моей службе: у меня возникают огромные трудности при опросе кадетов и офицеров, что входит в мои обязанности в отделе кадров. Но лечить меня было некому — логопеда на базе «Хэрлиген» не было.
Доктор послал телекс в Вашингтон, в штаб-квартиру ВВС. Ответ был коротким — перевести меня на базу «Максвелл». Доктор сказал, что там мне смогут помочь. База «Максвелл» находится в превосходном штате Алабама.
Алабама чуть не свела меня с ума!
Алабама
Я приехал в Алабаму примерно в то же время, что и Мартин Лютер Кинг. Точнее сказать, за пять месяцев до знаменитого бойкота автобусов в Монтгомери. В то время имя Кинга не сходило с уст во всем мире.
Мне никогда не нравилась философия непротивления злу, но я испытываю огромное уважение к доктору Кингу и восхищение его мужественной борьбой с расизмом. Чтобы совершить то, что он сделал в Монтгомери, нужно иметь мужество льва.