Чернокожий судья тоже зевнул и еще глубже погрузился в свое большое кресло. Я объяснил ему, что полицейские лгали, что они пытаются засадить меня за то, что я отказался давать им взятки. При слове «взятка» словно электрический разряд прошел по залу суда. Это было запрещенное слово, которое никому нельзя было произносить.
Черный судья из Гарлема бросил на меня сожалеющий взгляд, которым мы, чернокожие, обмениваемся, когда знаем, что находимся под плетью белых и ничего не можем сделать, чтобы помочь друг другу.
Разница заключалась лишь в том, что на этот раз плеть держал черный.
Я продолжал перекрестный допрос:
— Что это было за мороженое, которое я якобы продал старушке на 85-й улице?
Один полицейский сказал, что не помнит, в то время как другой утверждал, что это было земляничное мороженое, завернутое в целлофан. Я почувствовал себя так, будто только что нанес нокаутирующий удар, и повернулся к судье.
— Господин судья, — сказал я. — Совершенно ясно, что оба полицейских лгут вам прямо в глаза! Ведь научным фактом является то, что целлофан приклеивается к искусственному льду и потому не может быть использован в качестве обертки для мороженого.
Но черный судья не обратил никакого внимания на мое замечание. Он тоже был замешан в грязной игре и именно поэтому сидел в своем мягком кресле с американским флагом над головой. Я был заранее осужден. Если бы судья оправдал меня, то многие из моих товарищей — уличных торговцев тоже попытались бы освободиться от коррумпированной системы и принять бой в судах. В Нью-Йорке имеется 50 тысяч уличных торговцев, но, если бы меня оправдали, хватило бы и трехсот, чтобы ввергнуть в хаос городское правосудие. Если бы они отказывались давать взятки и в суде говорили «невиновен», судебная катастрофа стала бы фактом.
Судья наложил на меня повышенный штраф. Чтобы оплатить его, мне недоставало четырнадцати долларов. Надзиратель вскочил, схватил меня за пояс и повел к выходу. Казалось, камеры на этот раз не избежать.
Меня выручил мой знакомый, занимавшийся сбором налогов. Он достал бумажник и предложил одолжить мне недостающую сумму денег. В результате я избежал необходимости идти в тюрьму. Мой знакомый оказался справедливым парнем, и те деньги, которые я и другие уличные торговцы платили ему, он отрабатывал честно.
Когда я стоял посреди зала суда, я сказал самому себе:
— Черт побери Америку! Теперь с меня хватит!
Я покидаю Америку
От Джорджии до Коннектикута, от Шайенна до Техаса, от Алабамы до Вашингтона все та же дискриминация, все то же угнетение. Я решил оставить США и никогда туда не возвращаться.
Как ни странно, но всерьез задуматься о том, чтобы уехать из Штатов, меня заставил Рокки Браун. Он вместе с некоторыми другими чернокожими боксерами участвовал в турне по Европе. Рокки был нокаутирован итальянцем в первом же раунде, но получил возможность посмотреть Европу и ее крупные города. Когда он вернулся в Гарлем, он рассказывал совершенно фантастические вещи о том, как белые мужчины чистили ботинки черным, и о том, что черным жилось намного лучше в Европе, чем в США.
Я взял адрес пароходной компании, отправился на Боулинг-Грин и внес задаток за билет до Танжера. Но прежде чем отправиться в Европу, я решил провести «матч» против Хьюмана Кана, своего домохозяина. Я устал от Америки, устал подкупать полицейских, устал от крыс и тараканов, от мусора на лестнице, устал от туалетов, которые никогда не работали, и от проклятых домовладельцев, взламывавших двери и забиравших одежду за то, что ты задержал квартплату. Я решил победить Хьюмана Кана. С ним все-таки было легче бороться, чем с крупными жилищными компаниями, поскольку ему принадлежали всего два дома.
Я к тому времени сидел на мели, и не в последнюю очередь из-за того, что полицейские выкрали полную тележку мороженого. Однажды вечером, когда я пришел домой, замочная скважина была заткнута, и мне пришлось снять дверь с петель, чтобы попасть в комнату, из которой вынесли кровать.
Дома Кана развалились настолько, что даже чернокожие выехали из них. Остались только я и пуэрториканцы. Вместе с ними я подписал петицию протеста против положения, сложившегося в этих домах. Жилищный суд принял к производству дело «Адамс против Кана».
Все члены суда были лояльными демократами. И здесь судья поступил точно так же, как и все другие белые судьи и черный судья из Гарлема, — дал Кану улизнуть от ответственности, ограничившись предупреждением о необходимости привести дома в порядок. А чтобы домовладелец, не дай бог, не поистратился, ему было разрешено повысить квартплату на тридцать процентов.
После суда Кан стал преследовать меня. Он хотел, чтобы я как можно скорее выехал из его дома, и даже предложил мне 25 долларов отступного. А вместо этого был вынужден вернуть кровать в мою комнату. Тогда он увеличил свое предложение до 50 долларов, но я по-прежнему отказывался.
Как-то вечером, когда я читал лежа журнал «Ринг», раздался стук в дверь и послышался шепот:
— Ла полисиа, ла полисиа!