— Ты не обязан делать это, — ну да, Вилли же у нас образец справедливости и порядочности. — Это моему брату нужны лекарства.
— У нас не осталось ни йода, ни бинтов, так что я делаю это для всех.
Ну надо же, не ожидала от этого сухаря такой самоотверженности. Хотя возможно я и ошибаюсь. У нас вон тоже в армии прапоры орут почём зря на новобранцев, но при этом при необходимости перегрызут за них горло.
— Я напишу, что нам требуется.
Так, в первую очередь побольше бинтов и ваты. Йод, перекись, стрептоцид, морфий. Вот не помню изобрели уже пенициллин или нет, но какие-то антибиотики же должны быть? Стрептоцид, увы, при пневмонии бесполезен. Что вообще сейчас пьют от кашля? И наверное, нужны хотя бы простенькие хирургические приблуды. Сколько можно ковыряться в ранах пинцетом для бровей?
— Попробуйте только не вернуться, Кребс, — звучит конечно по-дурацки, но нежные прощания это не ко мне.
Никогда ещё время не тянулось так долго. Я прямо чувствовала, как нервы лопались внутри воздушными мыльными пузырьками. Не помню, сколько и когда я спала за последние несколько суток. Мне казалось, стоит отойти от Фридхельма, и случится непоправимое. Хотя даже если бы ему стало хуже, я по-прежнему была бессильна. Как соорудить примитивный ИВЛ, если начнёт отказывать дыхалка, я не знала. Вилли, конечно, чем мог, помогал мне. Исправно таскал снег для охлаждающих компрессов, отдал наверное весь свой запас сухих рубашек. Я тихо зверела от злой беспомощности. Называется, выживай как хочешь. Нет ничего, даже лишней одежды, чтобы сменить промокшие от пота вещи. Фридхельм был нетребовательным больным, но видеть, как он уходит в себя, было ещё хуже нытья и капризов.
— Я тебе доставляю столько хлопот, — вот уж это его сейчас должно волновать в последнюю очередь.
— Ну да, отрываешь от очень важных дел, — прикрылась я привычным сарказмом. — Единственное, что меня бесит — это то, что мы застряли тут без лекарств. Как только Кребс вернётся будет полегче.
Фридхельм промолчал, но я видела в его глазах тени сомнения, словно отражение моих собственных мыслей.
— Ты поправишься и даже думать не смей, что может быть иначе, — с какой-то отчаянной уверенностью припечатала его взглядом.
— Даже не верится, что за этими стенами где-то продолжается жизнь, — тихо пробормотал он. — Что есть что-то кроме этой землянки и грохота артиллерии.
— Один умный человек когда-то сказал: «Свет не светит когда светло, он светит во тьме», — скорее всего Ремарк ещё не написал об этом, но не важно. — Когда всё это закончится, мы будем ещё сильнее ценить жизнь.
— Каждый раз, когда я поддаюсь слабости, ты умеешь найти нужные слова, — улыбнулся Фридхельм.
— Ты тоже, — не всегда правда, но всё же…
— Когда я был ещё мальчишкой, я часто представлял, какой будет моя девушка, мечтал, как мы откроем для себя весь мир, — он улыбнулся с лёгкой иронией. — Реальность оказалась совсем другой, — он ласково погладил мою ладонь. — Ещё лучше.
— Кто бы спорил. Романтики выше крыши. Окопы, свист пуль и девица, которая не имеет ничего общего с героинями романов, — я конечно понимаю, что любовь зла, полюбишь… гм кого угодно. Не устаю поражаться её выкрутасам — мы же абсолютно разные. Ему бы больше подошла нежная, рафинированная барышня вроде Чарли. О себе вообще промолчу. Я давно сдалась в попытках понять, как умудрилась влюбиться в этого мальчишку. Я влюблялась понемногу. В его ранимость, в его чистоту, в его импульсивность. А в итоге оказалось, что я люблю его целиком. Я проснулась, почувствовав, как затекла от неудобной позы рука. Видимо отключилась я так, как и сидела. Фридхельм бедный наверное вообще вжат в стену. Глаза всё ещё слипались, и я осторожно потянулась, пытаясь устроиться по-другому, и почувствовала, как чья-то рука осторожно трясёт меня за плечо. Если это не синеглазка, обложу так, что мало не покажется. Ибо не фиг будить уставшего человека.
— Не трогай её, пусть спит, — тихо прошептал Фридхельм, притискивая меня поудобнее.
— Тут и одному мало места, — недовольно проворчал Вилли.
Что бы ещё мог сказать этот зануда? Просыпаться не хотелось от слова совсем, и я дремала, лениво прислушиваясь к их болтовне.
— Мама быстро бы поставила тебя на ноги.
— Это точно, облепила бы горчичниками и отпаивала горячим молоком с мёдом. Я его терпеть не мог…
Молоко с мёдом ещё ничего. Моей маме помнится какая-то сволочь посоветовала от простуды сварить луковицу в молоке. Никогда не забуду как блевала дальше чем видела, когда меня попытались напоить этой вонючей дрянью.
— Сам виноват. Помнишь, как постоянно тянул в рот сосульки?
— Они казались мне такими красивыми.
Я едва не заржала, представив мелкого Фридхельма с сосулькой вместо чупа-чупса. Вилли тоже наверное в своё время ими обожрался, до сих пор вон замороженный.
— Вильгельм, пообещай мне, что если… — он глухо закашлялся. — Ты позаботишься о Эрин. Сделай всё, чтобы её перевели в тыл.
