Горячее твёрдое тело прижимается сверху, и я забываю обо всём. Мир снова вращается вокруг нас двоих, погружая в чувственный морок. Лёгкий запах его одеколона, гладкая разгорячённая кожа, нежное прикосновение губ, чуть хрипловатые стоны. Влажное дыхание на моей шее, сбитый шёпот: «Моя… люблю…» Жадные поцелуи. Руки сильные, сжимающие в нерасторжимом объятии, стискивающие гладящие именно там и так как надо. Член то вбивающийся, то скользящий медленно и осторожно. Мы словно читаем желания друг друга, впитываем близость каждой клеточкой тела.
* * *
Утро выдалось весёлым. Через стенку было прекрасно слышны разборки наших соседок. Блонди, похоже, спалила вчерашние шалости подружки и теперь вопила как умалишённая:
— Как ты могла, Ирма? Мы же подруги!
— Нечего строить из себя оскорблённую супругу, — ответила та. — Он уедет и не вспомнит ни тебя, ни меня!
Тоже, кстати, верно, так что любитесь во все тяжкие, лишь бы всем было хорошо.
— Чем сегодня займёмся? — Фридхельм лениво потёрся щекой о моё плечо, сонно щурясь.
— Ну, учитывая, что завтра нам предстоит объяснение с твоими родителями и сборы на фронт… — я задумалась. — Будем до одури купаться и валяться, греясь на солнышке, а вечером видно будет.
— Сегодня будет идти «Антоний и Клеопатра», — подбежала к нам Софи. — Вы идёте?
Ой, не-е-е, не фанат я исторического гротеска, но Фридхельм, похоже, не против сходить в киношку.
— Ладно, — скрепя сердце, согласилась я, уже представляя, как буду зевать в кинозале.
Может я конечно всё ещё мыслю стандартами двадцать первого века, но не могу без улыбки смотреть, с каким детским восторгом здесь народ взирает на простенькое кинцо.
— Какой ужас! — рыдала подружка Софи над драматичным и всем известным финалом киноистории. — Они умерли, держась за руки…
— Ну, а что ещё им было делать? — пожал плечами её друг. — Она же была императрицей, вот и предпочла смерть бесчестию. Да и Антонию деваться было некуда, после того, как просрал столько сражений.
— Нет, это потому что они не могли жить друг без друга, — всхлипнула Софи. — Как это ужасно… сунуть руки в кувшин со змеями…
— Когда не видишь смысла жить без человека, это, наверное, не так уж и страшно.
Меня всегда поражала жертвенность книжных и экранных героев. Я бы сроду не стала выпиливаться из-за мужика. Фридхельм шёл какой-то притихший. Мы, не сговариваясь, отбились от дружной компании, свернув на набережную. Заходящее солнце медленно тонуло в толще воды, на причале мирно расселись поздние рыбаки. Как легко привыкнуть к безмятежности этих ленивых дней и как же не хотелось возвращаться. Почему чтобы оценить элементарное — мирное небо, безопасность тех, кого любишь, — человечеству постоянно требуется развязать очередную кровавую бойню?
— Марк Антоний поступил как настоящий эгоист, — вдруг сказал он. — Он должен был убедить её, что жизнь не кончается из-за проигранных сражений. Они же могли уехать и жить!Пусть и скрываясь.
— Это нам с тобой так видится, — улыбнулась я. — А они считали, что другого выхода нет.
Между прочим, не они одни. Ваш Адик тоже вскроется, когда поймёт, что настал капут.
— Если всё… закончится плохо, я хочу, чтобы ты продолжала жить, несмотря ни на что, — он требовательно смотрел мне в глаза. — Пообещай мне.
Да твою же! Я даже думать не хочу о том, что «всё закончится плохо», а тем более о том, что буду делать в таком случае.
— Перестань нагнетать, — хмуро ответила я.
Осознание, что романтическая идиллия заканчивается и предстоит возвращение на фронт, тяжёлым грузом давило изнутри.
— В нашем случае приходится жить сегодняшним днём, и сегодня всё хорошо. Вот и не порти.
— Я не могу не думать о том, если ты… останешься одна.
— А я не могу и не хочу думать об этом! — резче, чем хотелось, ответила я. — Что ты хочешь от меня услышать? Ты всё, что у меня сейчас есть, вот и обещай, что я не останусь одна.
И вообще, с моей «везучестью», может, это он останется один. Хотела бы я, чтобы он перешагнул через боль потери и жил дальше? Наверное, то есть, конечно, да. Дурацкий разговор, дурацкие мысли. Я вспомнила давнюю примету и полезла за кошельком.
— Что ты делаешь?
— Мама всегда говорила, что, если хочешь вернуться в место, где тебе было хорошо, нужно бросить монетку, — я швырнула в воду, наверное, всю мелочь, что нашлась.
Будто от этого что-то зависит. Я же прекрасно понимаю, что, возможно, мы никогда больше не вернёмся сюда. Тут не надо быть внучкой Ванги, чтобы понять, что будет чудом, если мы переживём эту войну. И если да, то хороший вопрос, куда нас занесёт нелёгкая.
— Мы обязательно вернёмся сюда, — Фридхельм сжал мою ладонь.
Я медленно кивнула. Глупо строить планы, понимая, что в любой момент можешь погибнуть, но если лишить себя даже надежды, тогда для чего же вообще жить?
Вильгельм
