Я возвращался домой со смешанными чувствами. С одной стороны безумно хотелось на пару недель окунуться в мирную жизнь, а с другой… Раньше я, бывало, слышал, что война меняет человека, и не верил. Разве это возможно, если воюешь за интересы родной страны и поступаешь согласно своим принципам? А теперь ощутил это в полной мере. Мать обнимала меня, не подозревая, что я расстреливал пленных, вопреки всем Уставам и Конвенциям. Дети на улице восхищённо провожали взглядом отважного офицера, который стоял и бездействовал, когда таких же детей в далёкой деревне сгоняли в амбар, чтобы сжечь заживо. Я постоянно слышу от Файгля, что это другая война, но теперь понимаю, что пройдя её, мы тоже станем другими. И те, кто ждёт нас дома, никогда не узнают, чего стоила Германии эта борьба с коммунизмом.
Но как бы там ни было, я рад оказаться дома. Я даже махнул рукой на то, что Эрин опять подбросила проблем. Я рассчитывал, что она помирится со своим отцом, но вместо этого — пожалуйста, живёт теперь в нашей квартире. На мой взгляд это женские капризы. Отношения Фридхельма с отцом тоже не безоблачны, но он же не уходит при этом из дома, а эта вредина категорично завила, что не поедет домой, и, естественно, Фридхельм не мог допустить, чтобы она отправилась в гостиницу. Оно-то ничего страшного. Раз уж они задумали жениться, рано или поздно пришлось бы представить её родителям, но неплохо было бы сначала их подготовить, а не вот так — как снег на голову огорошить известиями. К тому же, зная острый язычок Эрин, я всё время чувствовал себя как на иголках, опасаясь, что она что-нибудь ляпнет отцу. Тот и так был не в восторге, узнав, что его невесткой станет сирота из маленького городка на окраине страны. Когда-нибудь эта девчонка запутается в своих легендах. Главное, чтобы это не привело к непоправимым последствиям.
— Мне нужно с тобой поговорить, — однажды заявил отец, вернувшись с очередного партийного собрания.
Я даже знаю о чём. Он либо предложит мне вступить в партию, либо начнёт как всегда придираться к Фридхельму. Я уже слышал несколько стычек между ними.
— К чему такая секретность? — улыбнулся я.
— Я хочу узнать, не доставляет ли Фридхельм проблем, — серьёзно спросил он.
— Конечно, нет, — никогда в жизни я не признаюсь о тех первых месяцах. — Он достойный солдат Вермахта.
— Меня беспокоит, что он позволяет себе достаточно вольные высказывания, и эта девица, по-моему, полностью разделяет его взгляды.
Знал бы отец, что я порой тоже согласен с ними, но, конечно, я не буду с ним спорить. Он привык надеться, что я всегда и во всём оправдаю его ожидания. Толку от того, что Фридхельм постоянно бунтует? Отца тоже можно понять. Он не понаслышке знает, что такое война. В битве при Вердене он потерял всех однополчан, чудом выжив после газовой атаки. Для него будет ударом, если мы и на этот раз проиграем. Да и мне не приходит в голову отказаться от своего долга. Назад уже нет пути. — Эрин ещё очень молода, ей приходилось видеть немало действительно жестоких вещей, а Фридхельм… Чтобы он ни говорил, он выполнит свой долг, — перехватив скептический взгляд отца, я улыбнулся:
— Это я говорю тебе как его командир. Можешь не сомневаться.
Кто бы ещё избавил от периодических сомнений меня. В таких случаях обычно помогает дружеский разговор, но Виктор уехал, да и не стал бы я обсуждать с ним такое. Школьные приятели, скорее всего, на фронте, но можно проверить, вдруг кто-то тоже в отпуске. С Эрнестом Кельном мы вместе поступали на юридический, к тому же живёт он в соседнем доме.
Мне не повезло. Он уехал на фронт буквально неделю назад. Я решил пройтись, возможно, посидеть где-нибудь, выпить пива.
— Вильгельм! — я повернулся, чтобы посмотреть, кто окликнул меня. — А я с трудом узнал тебя в форме!
