Моя чужая новая жизнь полностью

— Всё-таки сделала по-своему, — процедил он.

— Можно подумать, ты не знал, что это всего лишь вопрос времени, — пожала плечами я.

— Да что ты говоришь? — насмешливо спросил он, по-прежнему сверля тяжёлым взглядом.

Да блин, что за детский сад! Мне что после того несчастного поцелуя нужно было «как честный человек» предложить руку и сердце? Смотрит, как будто я ему что-то обещала. И вообще — сам виноват. Кто ему мешал с самого начала вести себя по-человечески, а не кидаться на меня как полоумный маньяк? Я бы, может, и подумала, да и то не факт.

— Если ты о том поцелуе, то этот вопрос давно закрыт, — спокойно ответила я. — И вообще, у нас бы всё равно ничего не получилось.

— Да откуда ты знаешь? — было непривычно смотреть в его глаза и не видеть привычной злой иронии. Дожились, я что должна успокаивать своего «лучшего врага», мол, не переживай, ты ещё встретишь свою бабу? Чёрт, а Вилли что здесь забыл? Пришёл разогнать всех по койкам? И, конечно, же нас заметил.

— Пропусти, — Шнайдер тоже приметил Вилли и осклабился, демонстративно отходя в сторону.

— А я тебя не держу.

Вилли дотошно пробежался по мне взглядом, что меня ещё больше выбесило. Иди со своими бабами разберись, а не строй догадки. Но при ребятах, конечно, хамить не дело, у нас же субординация, за нарушение которой последуют штрафные санкции. А оно мне надо? Поэтому я лучезарно улыбнулась, пресекая его вопросы:

— Спокойной ночи, герр обер-лейтенант.

* * *

— Где сейчас находится партизанский центр?

— Пару дней назад я видел их на заброшенной мельнице. Идите вправо в лес, примерно в десяти километрах западнее села.

Как же я ненавижу свою работу. И соврать не могу, ибо чревато, и чувствую себя так, словно это я предаю свою Родину. Зато этого дядьку такой вопрос особо не парит. Заискивающе лыбется, видимо, рассчитывая получить какие-то плюшки в обмен на инфу.

— Вильгельм, возьмите побольше людей и отправляйтесь туда, — Файгль смял очередную листовку с призывом бить «фашистких гадин», которыми наши как-то исхитрились обклеить чуть ли не все столбы. — Пора покончить с этим беспределом.

Я едва успела перехватить Фридхельма.

— Будь осторожнее, — не могу и не хочу думать, что этот поцелуй на прощание может стать последним.

Вернувшись в штаб, я заметила осведомителя, который довольно распихивал по карманам банки с тушёнкой и не смогла удержаться от презрительного:

— А не маловато будет?

— Я честно заработал их, — хмыкнул он и хитро прищурился, кивнув на мою форму. — А ты, смотрю, хоть вся из себя уважаемая фрау, неплохо чирикаешь по-русски, — что ж, меня такая догадливость уже давно не удивляет. — Мне, как и тебе, ссориться с новой властью неохота, так что нечего на меня так смотреть.

— Я в отличие от тебя росла не в этой стране и не предаю свои идеалы.

— Идеалы? — мужик презрительно сплюнул и вдруг торопливо, зло, зашипел. — А что дала мне эта твоя страна? В восемнадцатом, помню, к нам пришли во главе с комиссаром соседи, которым было завидно, что у нас есть свинья и две коровы. Раскулачивать нас надо, сказали. Отец было рыпнулся и схлопотал пулю, а нас с мамкой, которая только-только родила, выкинули на мороз. Нет, они же гуманные! Отправили осваивать северные территории. Да только по пути мать и брат мой новорождённый померли, они ведь забрали почти все тёплые вещи, а меня «пожалели», вернули в город в детдом. Так что, девка, нечего мне пенять.

Я могу понять его злость. В конце концов, советская власть не всем была по нутру, но как они не понимают, что с немцами будет не лучше? Это им повезло, что Вилли гуманист, да и Файгль всё же придерживается каких-то рамок, а попадись им Ягер или Штейнбреннер, уже вырезали бы всю деревню или сожгли в назидание остальным.

После обеда Файгль потащил меня на площадь, где приказал собрать всех жителей и выступил с речёвкой.