Тетя Гертруда выдержала многозначительную паузу, как обычно делали мужчины, а затем с новой силой продолжила:
– Всем вам известен фенотип орущего ребенка, домашнего тирана – черта, обычно сильнее выраженая у мальчиков, которые значительно быстрее приспосабливаются к семейным потребностям и за счет этого позднее развивают лучшее социальное поведение. – Очередная снисходительная улыбка в мою сторону. – Тем не менее ребенок лишь отчасти виноват в этом неприятном и, я бы даже сказала, неизбежном фенотипическом процессе.
– Фенотипическом? Слушайте, слушайте, – перебил ее Шорш.
Тетя Гертруда равнодушно продолжила:
– Йоханна Хаарер придает большое значение опыту, возможно, интуитивно полученному женщинами во время войны: лишнее внимание вредит ребенку и мешает ему на пути к независимости. Дети должны рано понять, что умная и благосклонная мать просто так не поддастся его угнетающим импульсам из-за слабости. Другими словами, ребенок сразу узнает, что крик неэффективен, как и последующий отказ от еды – он будет есть, когда достаточно проголодается.
Все рассмеялись.
– Или подумаем об отказе ходить по большому на горшок.
Все снова рассмеялись. Аперитив и вино оказывали свой эффект.
– Фенотип драматически расширяется, верно? – крикнул дядя Шорш.
Тетя Гертруда не позволила себя сбить.
– Здесь тоже следует помогать ребенку без лишних эмоций, чтобы позднее он не пытался использовать средства радикального сопротивления для формирования мира согласно своим желаниям.
– Вы дураки? – сердито выпрямился дядя Шорш.
– Тсс! – шикнула тетя Аннелиза.
Дядя Герхард тоже бросил на дядю Шорша сердитый взгляд.
Но тетя Гертруда оставалась спокойной.
– Дорогой Шорш, я буду рада ответить на ваши возражения в более подходящее время, но сначала прошу дать мне возможность изложить свои тезисы.
Мать тихо намекнула, что мне пора. Я безропотно исчезла, быстро пожелав всем спокойной ночи, на что мне радостно ответили.
– Детка, я сейчас приду! – дискантом крикнула мать.
При этих словах я поскользнулась на лестнице. Когда я обернулась, мать помахала рукой, давая понять, что я должна немедленно подниматься наверх. Тетя Гертруда, краем глаза наблюдавшая за моими злоключениями, восприняла их с энтузиазмом.
– Сала только что показала прекрасный пример ласкового, но отстраненного жеста. Вы видели?
Остальные гости удивленно переглянулись.
– Близость и отдаленность. Сала, возможно, ты захочешь объяснить сама? – тетя Гертруда ободряюще на нее посмотрела.
– Ну дааа, – с небольшим сомнением протянула мать. – Хотя я не читала книгу этой госпожи Хаарер, верно?
Она стряхнула со стола несколько крошек, взяла сигарету из стоявшего рядом диспенсера – небольшого деревянного куба, который нужно было слегка приподнять, и сигарета оказывалась в элегантно вырезанном углублении.
– Отто, пожалуйста, огня.
Я услышала с лестничной площадки, как щелкнула зажигалка. Закрыв глаза, я представила, как мать запрокидывает голову и с наслаждением вдыхает дым.
– Нууу, я всегда любила дочь, но без излишеств.
– Именно об этом я и говорю, – продолжила тетя Гертруда. – После фазы, которую можно назвать сильным истощением, в разгар социального подъема во всех нас закралась, по сути, объяснимая слабость. Многие из нас решили, что не справились с материнством в годы войны. Мы часто оставались одни, мужчины уходили на фронт, многие не возвращались или возвращались слишком поздно, короче говоря…
– Но дорогая Трудхен, на самом деле этого утверждать нельзя, – сказал дядя Шорш.
Дядя Герхард сердито на него глянул.
– Прошу прощения, – сказал дядя Шорш.
Я присела на лестничную площадку, готовая вскочить в любой момент, если мать захочет меня проверить. Но похоже, она слушала тетю Гертруду так же внимательно, как остальные.
– В этот период возник своеобразный принцип
– Что?
Все проигнорировали очередную реплику дяди Шорша – ведь он австриец, и теперь всем стало ясно, что о них думать.
– Это по-французски, дорогой Шорш, и означает нечто вроде позволить всему идти естественным чередом.
– Век живи – век учись. Мне просто показалось, твоя теория скорее движется в противоположном направлении, что неудивительно, если учесть, что речь о проверенном временем нацистском бестселлере. Классике. Труди, ты либо сошла с ума, либо не знаешь, о чем говоришь.
– Нацистский бестселлер? – переспросил отец.
– Да, именно.
– Дорогой Шорш, после войны доктора Йоханну Хаарер безо всяких возражений и скорейшим образом денацифицировали, причем американцы, и я даже не представляю, к чему ты клонишь своими междометиями, но если ты так хорошо разбираешься в теме, пожалуйста – я готова передать слово несомненному джентльмену, который в очередной раз сможет продемонстрировать свое чувство такта.
– Евреев уничтожили, нацистов – денацифицировали. Но раз у евреев не было никаких вшей, возможно, нацисты не были нацистами, так?
– При чем тут нацисты? – на этот раз заговорила моя мать.
– При том, – снова зазвучал голос дяди Шорша, – в тридцатые годы эта книга была бестселлером, забыла?
– Я не знала, – сказала тетя Гертруда.
