Ее голос гудел, как сломанная труба.
– Сала, хватит пустых отговорок, куда ты собралась?
– Хуже смерти все равно ничего не найдешь…
– Не обманывай себя, не обманывай, речь не о Бременских музыкантах, поверь, у нас совсем другой калибр.
– Мы поедем в Буэнос-Айрес.
– Опять двадцать пять, сколько можно повторять… Ты же не серьезно, ты же прекрасно понимаешь, я не смогу работать там врачом.
– Обсудим это в другой раз. На сегодня достаточно, я пошла спать. Конец – делу венец.
Хлопнула дверь. В гостиной упало на пол что-то стеклянное. Я посмотрела на братика и рассмеялась.
– Это совсем не смешно.
– Нет, Спутник, наоборот, – я сделала резкий вдох, – это невероятно смешно. – Меня трясло. – Мы живем в сумасшедшем доме, в сумасшедшей стране с буйными психами, а теперь нас еще хотят замуровать, просто комедия, и деваться нам некуда. Как в клетке, правда, просто комееедия.
Спутник тоже начал смеяться.
– Комееедия, – повторил он. А потом умолк и уставился в пустоту.
– Что такое? – спросила я.
– Йорг, этот идиот, теперь получит мой серп.
– Что за серп?
– Серп гнома, господи, моя роль в «Белоснежке».
Он спрятался с головой под одеялом.
– А как он выглядит?
– Серебряный, с зеленой ручкой.
– Ой, Спутник. Подрастешь и забудешь.
– Нет, никогда.
Я уставилась в потолок. Глубоко вздохнула, на несколько секунд задержав воздух в легких.
– Да, – признала я, – ты прав. Никогда.
У себя в комнате я разделась, сняла блузку, штаны, чулки, вообще все, и осталась совершенно голой. Я стояла перед зеркалом и чувствовала себя одиноко.
Мысли о случившемся не покидали даже во сне. Я с тоской прокручивала события снова и снова, что-то убирала или меняла, связывала надежду с реальностью, пыталась отнять всемогущество у Хаджо, избавиться от чувства стыда. Посреди ночи я проснулась. Побежала в туалет из-за подступающей тошноты. Увидела в зеркале собственное лицо. Оно не изменилось. Мать всегда уверяла, что заметит.
– Что? – спросила я.
– Нууу, ты понимаааешь.
– Нет.
– Ну, первый раз… Он меняет каждую женщину.
Вранье. Я выглядела абсолютно так же.
Как только мы получили первую визу для поездки в Восточную Германию, как мои родители с упорным отрицанием называли ГДР, мы поехали в Веймар. Праздновать восьмидесятилетие Жана. Мне разрешалось так его называть. Только мне и моему отцу. Мне нравилось это имя, оно напоминало о Париже, об аромате духов, который окутывал комнату и долго витал даже после его ухода. Жан. Его облик олицетворял все, чего я не знала, где еще никогда не бывала, но куда меня все сильнее тянуло.
Мать мало рассказывала о своей матери Изе, зато прожужжала мне все уши историями о своем отце Жане, которого на самом деле звали Йоханнес. Богемный анархист, историк искусства, журналист. В 1907 году он переехал на озеро Лаго-Маджоре со своим тогдашним другом и партнером, анархистом и поэтом Эрихом Мюзамом[27], и встретил в коммуне на горе Монте Верита первую жену, еврейку Изу Пруссак из польской Лодзи, мою бабушку. Из-за гомосексуальных отношений нацисты приговорили его к принудительным работам на заводе Сименс в берлинском Шпандау, а после войны он переехал в ГДР из-за убеждений и недолгое время работал секретарем писателя-анархиста Теодора Пливье в издательстве «Кипенхойер», а потом стал редактором, когда разочарованный Пливье вернулся на Запад. Он женился во второй раз на писательнице Доре Венчер. Вместе они проделали огромную работу по формированию культуры новой республики. В день торжества к нему явилось несколько важных лиц из СЕПГ[28] – седые мужи от восьмидесяти до глубокой древности. Он казался рядом с ними настоящим школьником. Его глаза. Самые прекрасные, которые только можно представить, красивее всего, что я когда-либо видела. Ну может, за исключением печального взгляда Франца, но он совсем не вписывался в мою жизнь.
– Товарищ.
Его обняли.
– Товарищ.
Еще одни долгие объятия.
– Товарищ, товарищ, товарищ.
Мимо него проталкивались тела.
