– Помнишь, как мы приехали сюда из Буэнос-Айреса? Ты еще была совсем маленькой. К нам приходило двое мужчин. Одним был Отто… а другим… другим был Ханнес.
Сейчас, подумала я, держись, твое сердце должно биться дальше. Сейчас ты услышишь правду, и ты должна выдержать ее, чего бы это ни стоило. Сейчас. Любой ценой.
– Кто мой отец?
Она молча на меня посмотрела.
– Прошу…
– Сала?
Внезапно он появился в дверях. Его голос прозвучал устало. Мать повернулась к нему. Они посмотрели друг на друга.
– На кухне чисто, – сказал он.
Он произнес это беспомощно, как ребенок. Раньше он никогда не убирался. Я посмотрела на мать. Она улыбалась? Прежде чем я успела разглядеть, она отвернулась к окну, скользнув по мне взглядом.
– Да.
Да? Что значило это «да»? Момент миновал. Я его упустила. Больше мы никогда об этом не говорили. Да. Всего одно слово. Да, такое неуверенное, насколько это вообще возможно.
Дует ветер. Лето кончилось. Солнце еще греет, но скоро покраснеют первые листья. Скоро мне исполнится пятьдесят. Или я умру. Альтернатива такая. Моя история постепенно подходит к концу, но сказано еще не все, я еще могу быть моложе, пересчитать свои дни, чтобы отыграть их обратно и потерять снова. Четырежды в неделю я ложусь и обвожу время вокруг пальца, собираю и разбираю его, складываю в коробки и передвигаю. Будто как-то могу на все это повлиять. Нет, такого я даже не воображаю. Я и я. Далеко друг от друга. Наблюдающая Ада мне не доверяет и уходить не желает.
– Добрый день.
– Добрый день.
Я захожу, миную занавеску, за которой иногда прячутся другие пациенты, перепуганные звонком, если он вовремя не закончил их сеанс. Не встречаться с предшественниками – неписаный закон. Там. Там кто-нибудь есть? Как же злит, когда качается тяжелая золотая бархатная занавеска, когда я понимаю, что пара рук с другой стороны панически сжимает ткань. Может, остановиться, сорвать занавеску и увидеть за ней испуганное лицо? Может, там скрывается мой собственный страх? Сейчас мое время. Оплачено деньгами, куплено болью.
Диван еще теплый. Следы чужого пота, чужого страха. Невыносимо. Я не могу.
– Что нового?
Что нового? Я похожа на газету?
– Я больше не могу.
Усталость от жизни, мучительные подъемы по утрам, необходимость снова смотреть в это лицо, опять не нашедшее сна. Я не могу больше выносить его бесконечно глупый взгляд, чужой и упрямый, его бесконечные отказы в любых хороших чувствах, его насмешки над моими усилиями, моим беспомощным фиаско в этой ерунде, называемой жизнью.
– Я хочу закончить этот цирк.
Пусть молчит. Больше говорить нечего.
– Во всяком случае, из окна я прыгать не собираюсь. В результате можно очнуться с параличом нижних конечностей. Таблетки тоже не лучший выбор. Слишком рискованно ошибиться с дозировкой. Не хочу становиться овощем. Вешаться противно, расслабляется сфинктер, и человек обгаживается. Не лучший конец. Горячая ванна и разрезанные запястья. Вдоль, а не поперек. Легко промахнуться, как и при выстреле. Может дрогнуть рука. И в конце останется бардак. Захлебнуться? Мать рассказывала, как чуть не утонула, купаясь в Атлантике. Сначала человек борется, но, наглотавшись воды, сдается. Все проходит мягко. Кружится голова, как при опьянении. Дурман. Возможно, стоит закинуться чем-нибудь заранее. Лучше двойной порцией. Отправиться на Северное море. Гулять по илистому берегу, пока не начнется прилив.
Что такое? На улице кто-то поет? Окно открыто? Почему он оставляет окно открытым? Господи, поют фальшиво. Совершенно неправильно. Не попадают ни в одну ноту. Громко, пылко и фальшиво. На такое надо еще осмелиться. Или он этого не замечает? Что он вообще поет? O mia bella Napoli?[42] Откуда он? Иностранец? Рабочий-иммигрант? Почему проклятое окно открыто? Что там трясется у меня за спиной? Будто дрожит все кресло. Что это? Теперь он запел еще громче. Почему иммигрант поет немецкие хиты?
Да что там так трясется?
Он ненормальный? Я отчетливо чувствую раздражающие вибрации. Что такое?
Так. Сейчас я обернусь, даже если сверну себе шею. Мне плевать, что я не должна его видеть. Что это вообще за странный запрет. Я уже не ребенок. Могу сама решать, чего хочу. Сейчас. Что это? Он прижимает к губам носовой платок, лицо перекошено. Он смеется? Я хочу покончить с собой, а он смеется? Совсем с ума сошел?
– Вы смеетесь?
Да, он смеется.
– Как вы можете смеяться?
– А как я мог удержаться?
Он действительно это сейчас сказал? Он сказал: как я мог удержаться?
– Пока вы размышляете, как покончить с жизнью, иммигрант поет там внизу о тоске по дому.
– И при чем тут я?
– А сами как думаете?
