Кекона так увлечена сплетнями, что подпрыгивает на своих ногах, как будто ей не шестьдесят, а всего шесть лет. Едва выбежав на корт, она начинает болтать. Ей надо успеть обсудить все последние новости до отъезда из города. Каждый год Кекона отправляется на месяц на Гавайи, и срок ее очередного путешествия туда неумолимо приближается. Кекона боится, что теперь – когда тело Наоми найдено – она пропустит самое интересное.
– Задушена, – сообщает она мне. – Как и остальные.
– Я в курсе.
– И на ее теле следы пыток. Эти чертовы порезы бумагой.
Мое сердце подскакивает:
– Порезы бумагой?
– По словам полицейских, ими покрыто все тело Наоми. Порезы были даже на ее веках, – Кекона дрожит, как будто на улице холодно.
Порезы бумагой.
Я закрываю глаза, стараясь не представлять себе, как Миллисент их наносила. Я пытаюсь отогнать от себя мысль, что она превратила нашу интимную шутку в нечто настолько болезненное.
Еще только одиннадцать дня. Утром в новостях сообщили, что отпечатки пальцев мертвой женщины были удалены. Но полиция установила личность убитой по стоматологическим записям. Это Наоми.
– О порезах рассказали сотрудники полиции? – уточняю я.
– Не официально. Как принято говорить, это стало известно из анонимных источников. Но если вам интересно мое мнение, то скажу так: уж больно срок странный, – Кекона многозначительно выдерживает паузу.
И я вынужден задать вопрос:
– О чем это вы?
– Ну… предыдущую женщину держали пленницей целый год. А Наоми? Всего полтора месяца.
– Может, Оуэну надоело ждать, когда его разыщет полиция.
Кекона фыркает:
– Что-то вы сегодня дерзки?
Я пожимаю плечами и подбрасываю вверх теннисный мяч, намекая Кеконе: не мешало бы нам поиграть. Ведь именно за это она мне платит. Кекона потягивается и размахивает ракеткой.
– Будь это кино, эта разница что-нибудь да значила, – говорит она.
Кекона права, только исходит из неверных предпосылок.
– А разве не вы говорили, что жизнь – это фильм ужасов? – подкалываю ее я.
Кекона не отвечает.
– Подавайте, – говорю я.
Кекона подает мяч дважды. Я не отбиваю ее мячи, потому что она не хочет играть по-настоящему. Она хочет зарабатывать очки на подачах.
– Они еще сказали, что ее тело было обожжено.
– Обожжено?
– Так они сказали. Ожоги по всему телу, как будто ее ошпарили.
Я поеживаюсь: ведь даже случайно ошпариться – невероятно больно. И все же Миллисент это сделала. Намеренно.
– Понимаю, мне тоже не по себе, как представлю это, – говорит Кекона. Она снова подает и останавливается. – Сегодня утром они сказали, что Оуэн воссоздал свое старое преступление. Он сжег вторую из своих жертв – Бьянку или Брианну, я не запомнила толком ее имени. Они показали в утреннем репортаже ее фото. Она выглядит почти точь-в-точь как Наоми.
Я все это пропустил. Вот что значит – не иметь возможности смотреть новости дома.
– Все это странно, – говорю я. – Подавайте.
Кекона подает девять раз подряд. И только потом останавливается и снова заговаривает. Но уже не об Оуэне. А о Дженне.
– Я слышала о вашей дочери.
Меня не удивляет, что Кекона прознала про инцидент в школе крав-мага. Именно о таких вещах мы обычно все дружно судачили. Только раньше они не затрагивали мою семью.
– Да, – бормочу я себе под нос, подыскивая объяснение поступку дочери. Как лучше оправдать Дженну за то, что она ударила мальчика камнем? Сказать, что у нее был плохой день? Провалила тест? Забыла принять лекарство? Нет, все это звучит жутко. Как будто моя дочь не может себя контролировать.
Кекона подходит и похлопывает меня по руке:
– Не переживайте. Ваша дочка – крутая девчонка!
Я смеюсь. Пусть уж моя дочь будет крутой девчонкой. Это лучше всего остального.
После урока с Кеконой я, наконец, получаю возможность послушать новости. Кекона права насчет бывшей жертвы. Бьянка и Наоми очень похожи. У обеих были темные волосы и добродушное выражение на лице. Бьянка тоже была обожжена, только не кипятком. А маслом.
Это сходство побуждает репортеров вспомнить о Линдси и, покопавшись в прошлом, найти еще одну жертву Оуэна, у которой тоже были прямые светлые волосы.
По-моему, все это притянуто за уши. Репортерам просто нужно о чем-то говорить. А за неимением конкретной информации они начинают искать взаимосвязь там, где ее нет. Если бы Миллисент хотела воспроизвести преступление, детали совпадали бы полностью.
Эти новости немного расстраивают меня. По дороге на работу, я отправил письмо Джошу. Было еще довольно рано, и стоянка перед почтой была свободна. Так что никто не мог увидеть хирургических перчаток на моих руках, когда я опускал конверт в почтовый ящик. Но, если бы я посмотрел утренние новости, я бы изменил текст письма. Я бы написал Джошу, что репортеры ошибаются, что они, как всегда, все надумывают. Оуэн не воспроизводит свои старые преступления. И они должны заткнуться, а не обмусоливать разные способы истязания жертв.
Моя дочь не должна это слышать.
