Такое объяснение кажется мне правдоподобным. Надо ехать назад. Домой. Поговорить с Миллисент.
Когда я приезжаю, дома еще никого нет. Я включаю телевизор и просматриваю новости на разных каналах. Джош все еще талдычит о послании жертвы, но без каких-либо новых подробностей. Репортер на другом канале повторяет сказанное Джошем. Третий журналист рассказывает о церкви.
Христианскую церковь Хлеб Жизни основало одно семейство, но со временем число ее прихожан увеличилось до пяти десятков. Они запечатлены на старых фото – все с худыми, изможденными лицами и в ветхой одеже. Судя по снимкам, сделанным гораздо позже, у приверженцев этой церкви все-таки появился хлеб, и жизнь улучшилась – они выглядят более упитанными; а некоторые даже улыбаются. Их благоденствие пришлось на пятидесятые годы прошлого века. А к восьмидесятым их община пришла в полный упадок. Церковь простояла пустой не менее двадцати лет. Поскольку сегодня воскресенье, чертежи из управления городского планирования недоступны. Но местные историки подозревают, что подвал был частью первоначальной постройки. Это могла быть кладовая для хранения охлажденных продуктов.
Я снова переключаю каналы в ожидании свежих новостей.
Миллисент с детьми возвращаются домой около пяти вечера. Они побывали и в кино, и в торговом центре, где Дженна заполучила новую пару туфель, а Рори – новую толстовку с капюшоном. Дети сразу же убегают наверх, в свои комнаты, и мы с Миллисент остаемся одни.
– Ну что, тебе уже лучше? – спрашивает жена; в ее голосе слышится сарказм.
– Не вполне.
Миллисент приподнимает бровь.
Телевизор выключен. Я не знаю, какие новости она слышала, а какие пропустила.
– Репортеры сообщают о послании, – говорю я.
– О чем? – Миллисент направляется на кухню готовить ужин.
Я следую за ней.
– О послании на стене. Его оставила одна из пленниц.
– Невозможно.
Я пристально смотрю на жену. Она очищает латук, чтобы сделать салат.
– Ну да, я так и подумал.
– На, доделай салат, – придвигает ко мне миску и латук жена. – А я пока приготовлю сэндвичи с тунцом и плавленым сыром.
– Я съел тунца на обед.
– Всего?
– Почти.
За мной рывком открывается дверца холодильника. Миллисент ничего не говорит. Но я спиной чувствую ее гнев.
Дверца холодильника с шумом захлопывается.
– Тогда я сделаю запеканку из баклажанов, – цедит сквозь зубы Миллисент.
– Звучит восхитительно.
Мы с ней бок о бок колдуем над едой; она режет баклажаны, я тру сыр, чтобы посыпать им запеканку. Когда она, наконец, отправляется в духовку, Миллисент поворачивается ко мне. Круги у нее под глазами сегодня темнее обычного.
– Извини за то, что сорвалась, – говорит она.
– Все нормально. Мы оба на грани срыва с этой Клэр, церковью и всем прочим.
– Ты боишься?
– Нет.
– Правда? – в голосе Миллисент сквозит удивление.
– А ты боишься?
– Нет.
– Значит, у нас все хорошо, да?
Миллисент обвивает руками мою шею:
– У нас все замечательно.
Хотелось бы, чтобы так было.
Я поднимаюсь наверх пожелать детям «Спокойной ночи». Свет в комнате Рори не горит, но сын не спит – стучит пальцами по мобильнику.
Не успеваю я и рта раскрыть, как он говорит:
– Да, я переписываюсь с Фейт. И Дэниэлом. И еще играю в игру.
– И как ты со всем этим справляешься? Хорошо?
Рори опускает телефон и смотрит на меня таким же взглядом, каким сегодня уже дважды окидывала меня Миллисент.
– И я не курю травку.
Как я думал, он все еще злится.
– Как твоя подружка? – спрашиваю я.
– Фейт.
– Как Фейт?
Рори вздыхает:
– Она все еще моя подружка.
– Сегодня ночью ты не удерешь из дома?
– Только если ты тоже никуда не намылишься.
– Рори!
– Что, папа? – сын опять пытается умничать: – Какую лекцию ты хочешь мне сегодня прочитать на сон грядущий?
– Спокойной ночи.
Я закрываю дверь, прежде чем он успевает ответить. Я не хочу слышать, как он ерничает. Не сегодня.
Дженна уже легла в постель, и я присаживаюсь поговорить с ней. Дети уже узнали о церкви и подвале-темнице – тем же способом, каким узнают обо всем быстрее света. Как же мне хочется найти способ, чтобы положить всему этому конец! Потому что Дженна еще очень юная. Не настолько, чтобы спать с плюшевыми игрушками. Но достаточно юная, чтобы еще не выбрасывать их. Хотя… ей все равно известно о таких вещах. Девушек похищают и держат в заточении и в книгах, и в кинофильмах, и в телесериалах, и в реальной жизни. От этого никуда не деться. И с этим ничего не поделаешь.
– Они там были прикованы цепями, да? – спрашивает дочь.
Я мотаю головой:
– Мы этого пока еще не знаем.
– Не лги.
– Возможно, и были.
Дженна кивает и поворачивается на бок, лицом к прикроватной тумбочке. Абажур стоящего на ней светильника сделан в виде цветка. И, конечно, оранжевого цвета.
– Как твой живот? – интересуюсь я.
– Прекрасно.
– Хорошо.
– Зачем одни люди мучают других?
Я вздрагиваю.
– У некоторых людей просто мозги набекрень. Они считаю плохое хорошим.
– Я уверена, что Клэр поймает этого злодея.
– А я уверен, что ты права.
По губам Дженны пробегает легкая улыбка.
Я надеюсь, что она ошибается.
Первые снимки церковного подвала меня удивляют. Это помещение не похоже на средневековую темницу, которую я себе навоображал.
