А потом я учил Рори кататься на велосипеде. Сын никогда в этом не признается, но он долгое время катался с дополнительными, тренировочными колесиками. Ему не удавалось удерживать равновесие. И до сих пор ему это плохо удается.
Тогда все эти события казались рутинными обязанностями. Мгновения счастья сменяли монотонные, тусклые дни.
Но сейчас мне хочется все это вернуть. Возможно, я устал постоянно пребывать в возбуждении. Передоз.
– Эй, – окликает меня Миллисент. Она уже сидит на постели, обмотавшись простыней. Ее рыжие волосы спутаны. – Ты слышишь это?
Снизу доносится музыкальный сигнал новостей. Он прерывается, когда кто-то из детей переключает канал на мультики.
– Новости каждые пять минут, – бурчу я и снова притягиваю к себе Миллисент; я не собираюсь вылезать из кровати до тех пор, пока в нашу дверь не начнет ломиться полиция. – Наверное, какая-нибудь знаменитость арестована.
– Или умерла.
– Или какого-нибудь политика уличили в жульничестве.
– Это даже не достойно освещения в новостях.
Я смеюсь и зарываюсь глубже под одеяло.
Я надеюсь, что полиция арестовала кого-нибудь за убийства. Не убийцу Наоми и Линдси, а кого-то, кто повинен в смерти других людей – женщин или мужчин, без разницы. Того, кто заслуживает оказаться за решеткой прежде, чем он сможет навредить кому-нибудь еще. Я представляю себе этого человека неряшливым, взлохмаченным существом с безумными глазами.
– Ладно, хорошего понемножку, – говорит Миллисент. – Я встаю.
Махом отбросив одеяло, она быстро одевается и направляется вниз. Я первым юркаю в душ.
Дети сидят на диване и смотрят детский сериал об инопланетянах. На кофейном столике стоят их пустые тарелки из-под каши. Удивительно, как это Миллисент не сделала им замечания! Я нахожу жену на кухне, стоящей у кофеварки. Ее чашка переполнилась, и кофе стекает по стенке стола на пол. А Миллисент даже не смотрит на него. Ее глаза не отрываются от портативного телевизора, который она держит на кухне.
На его экране – Джош. Он стоит перед зарослями кустарников – такими густыми, что я не могу разглядеть за ними дома. Только шпиль церкви над зелеными верхушками. Я не узнаю это место. Деревянный указатель перед церковью потрескался и поблек от погоды. Губы Джоша шевелятся, но что он говорит, я не слышу – звук слишком тихий.
Но мне это и не нужно. Новость красной бегущей строкой повторяется внизу экрана.
БОЖЬЯ ОБИТЕЛЬ – ОБИТЕЛЬ УЖАСОВ?
В ЗАБРОШЕННОЙ ЦЕРКВИ НАЙДЕНА ПОДЗЕМНАЯ ТЕМНИЦА.
На секунду я поверил, что Миллисент расстроилась из-за этих ужасных, шокирующих новостей, не имеющих к нам никакого отношения. Или мне просто хотелось в это поверить?
Но уже в следующую секунду я осознаю, что это – дело рук моей жены. И в этой заброшенной церкви она держала Линдси и Наоми.
Мы снова поднимаемся наверх, в нашу спальню. Но настроение у нас уже совершенно другое. В церковной темнице нет ничего сексуального.
Наша семья не ходит в церковь. И никогда не ходила. Миллисент воспитана агностиком. Я вырос в католической семье, но рано разочаровался в религии. Однако даже я нахожу, что церковь – не подобающее место для истязания людей. Более жуткого выбора Миллисент сделать не могла. Хуже был бы только детский сад.
Миллисент уже оправилась от потрясения, которое она пережила, услышав, что ее темница обнаружена. И страха она тоже не испытывает. Моя жена ушла в оборону:
– Мне же нужно было какое-то место. Такое, где бы их даже не подумали искать.
– Говори тише! – Дети внизу смотрят телевизор, но я все равно боюсь, что они нас услышат.
– И ведь его никто не нашел, когда они еще были живы. Разве не так?
– Так. Никто не разыскал это место, пока в нашем городе не объявилась Клэр.
По словам Джоша, полиция нашла эту церковь по чьей-то наводке. Кто-то видел автомобиль там, где раньше была парковка, а теперь находится пустырь, поросший сорняками.
Миллисент останавливается передо мной, уперев в бока руки и загородив мне экран телевизора в нашей спальне. Полиция не допустила в церковь представителей прессы и запретила им там что-либо снимать. Поэтому Джош повторяет то, что ему рассказал его анонимный источник.
– Мерзкая картина… цепи, прикрепленные к стенам… железные наручники, забрызганные кровью… даже ветеран полиции, офицер, повидавший за свою жизнь многое, прослезился… это как сцена из фильма ужасов…
Миллисент вскидывает руку, словно отмахиваясь от этих слов:
– Они не забрызганы кровью. И все это не в самой церкви, а в подвальном помещении. Этой церкви лет сто. Кто знает, что там происходило раньше?
– Но ты там все вымыла?
Глаза жены сужаются:
– Ты всерьез меня спрашиваешь об этом?
Вместо ответа я поднимаю руки вверх.
Миллисент подходит ко мне; ее лицо теперь ближе к моему, чем когда мы были в постели. Но в нем нет ни капельки тепла.
– Не смей во мне сомневаться. И осуждать меня тоже не вздумай. Не сейчас.
– Я и не соби…
– Собирался. Прекрати.
Миллисент резко разворачивается и исчезает в ванной.
