Отец Ришара делал какую-то важную работу на заводе в полях. Однако сами они не жили там, внизу, потому что его мама думала, будто у нас в долине лучше. Они сняли домик в деревне — одну из тех старинных каменных хибар, которые никто не хотел покупать. Забавно, поскольку казалось, что у семьи Ришара водились деньги. Ришар говорил, что они ни на одном месте подолгу не задерживаются, его отца постоянно переводят с одного завода на другой. Они часто заглядывали на заправку в отличие от других деревенских жителей, которые пополняли запасы бензина там, где якобы дешевле, но всегда приходили к нам плакаться, если что-то сломалось.
Виктор Макре тут же возненавидел Ришара. А тот, когда Макре толкался или подставлял подножку, сохранял поразительное спокойствие. Он просто вставал на ноги — и все, шел себе дальше, покашливая, словно локомотив миниатюрного поезда. Я восхищался Ришаром, потому что, когда били меня, я так злился, что начинал дрожать — больше не мог себя контролировать, и приходилось успокаиваться в медпункте, хотя был здоров. Если бы у меня хватило смелости, клянусь, я бы убил Макре — даже придумал разные способы. В мечтах он мог сколько угодно молить о пощаде, я все равно наносил смертельный удар, а остальные похлопывали меня по спине и говорили, какой я молодец — так Макре и надо.
От школы у меня мало приятных воспоминаний, но все они связаны с Ришаром. Он разговаривал со мной, казалось понимал, даже когда мне не удавалось объяснить, потому что мысли занимали слишком много места в голове и не пролезали через рот наружу. Но больше всего я любил Ришара за то, что произошло во время рождественского спектакля — того самого, в котором я играл осла.
Мы пересекали двор. И тут Макре, который сидел на скамейке, крикнул громко, чтобы все услышали:
— Посмотрите-ка, Иа с евреем!
Мы продолжали идти, но Макре кричал нам вслед: «И-a, и-a!» Ришар обернулся. Я отлично помню его лицо, потому что оно совершенно ничего не выражало. Ришар не расстроился, не разозлился — совсем. Макре начал говорить что-то вроде: «Какие-то проблемы, грязный…» — но не закончил. Ришар «набил ему рожу» — так все говорили потом. Директору и дежурному пришлось вмешаться и держать его вдвоем, а Макре лежал на земле с расквашенным до крови носом.
Когда директор спросил Ришара, что на него нашло, тот просто пожал плечами:
— Сам не знаю, я ведь даже не еврей.
Я понятия не имел, что такое еврей, одно точно: еврей или нет, Ришар был не промах. После этого Макре не смел к нам подходить. Даже меня оставил в покое, и я почувствовал себя настолько сильным, что выдумал специальный убийственный взгляд для встречи с ним. Макре стискивал зубы, но ни на что не решался, это было видно сразу. Именно тогда я обозвал его при всех Макре-верхом-на-бобре.
Однажды Ришар уехал. Я так и не узнал: из-за драки или потому, что его отец снова сменил завод. Я получил два-три письма, которые прочла мне мама: Ришар сообщал, что попал в пансион. А потом и письма прекратились. Понятия не имею, что с ним приключилось.
После отъезда Ришара с Макре все стало по-старому.
Мне захотелось увидеться с Ришаром и познакомить его с Вивиан. Мы могли бы жить все втроем в замке, там, где никто не станет указывать, что делать, там, откуда никто нас не заберет. Уверен — эти двое прекрасно поладили бы.
Я проснулся посреди ночи. Луна заполняла дырку в крыше — такая огромная, что почти не было видно неба по краям.
Иногда в штанах сильно затвердевало. В таких случаях я не мог думать ни о чем другом. Вот и сейчас рука сама соскользнула вниз и подергала, пока я, закрыв глаза, представлял себе журнал, который знал наизусть. В конце концов я с криком взорвался.
Тогда я обрадовался, что Вивиан не осталась, потому что не хотел, чтобы она видела меня: со мной такое случается вовсе не из-за нее. Тут действует какая-то часть меня, которая мне не принадлежит и которую никогда не получится ей отдать. Вивиан могла заполучить что угодно, но не это. Даже Сглазу эта часть не достанется: я был уверен в этом, сам не знаю почему.
Но для пущей уверенности на всякий случай прочел пару молитв, прежде чем снова уснуть.
Начиналось лето — лето тысяча девятьсот шестьдесят пятого, — я помнил год, потому что у нас в мастерской висел календарь и я так часто на него смотрел, что цифры в конце концов запечатлелись в мозгу. Мне по-прежнему не удавалось связать даты между собой. И еще в начале каждого года приходилось мучиться, поскольку цифры предыдущего не хотели стираться из памяти.
Стояла жара, я жил в собственном доме с дырой в крыше, и никто, кроме Вивиан, не командовал мной. Я чувствовал себя непобедимым и думал, что так будет вечно. Потом, когда Вивиан приходила, я пресыщался нашими играми, как когда-то ягодами с деревьев, не думая о будущем, понятия не имея, что скоро она надолго исчезнет и оставит после себя лишь голые ветви.
Если подумать, мы виделись вот так в последний раз, потому что потом все изменилось. Хуже всего, что по моей вине. Можно сколько угодно переворачивать произошедшее с ног на голову, но чары развеял именно я.
