Я подумал: может, с Вивиан получится так же, может, я перестану по ней скучать, свыкнусь с ее отъездом и закрытым домом. Разница была в том, что в глубине души я не хотел переставать тосковать по ней, я цеплялся за это чувство, и именно поэтому, наверное, вся эта штука со временем не сработала.
Однажды, в тот редкий вечер, когда Матти открывал рот, он спросил, что же такого особенного в этой девчонке. Я лишь пожал плечами, но вдруг вспомнил: с Вивиан я ничего не боялся, и это было приятное ощущение, которое значительно облегчило мне жизнь. Очень сложно объяснить подобное словами.
Вторую глупость я совершил семнадцатого августа, на следующий день после шумной грозы, которая каждый год ломает лето пополам. Дождь смыл жару и пыль, после такого вечерами свежеет, и становится ясно: дело к осени. Мы с Матти отвели овец на новое пастбище чуть дальше от хлева, а сами остались отдыхать в полях по соседству. Вдруг послышался шум мотора, и я спрятался за откосом рядом с дорогой, поскольку не знал, ищут ли меня до сих пор. Машина подъехала и остановилась, пока Матти перегонял стадо. Через какое-то время все затихло, и я вылез.
Только вот автомобиль не уехал: водитель просто заглушил двигатель, пока Матти освобождал дорогу, время от времени стуча палкой по пушистым попам, прикрикивая: «Хей!» В машине сидели четверо. Пассажир на заднем сиденье повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза.
Это был Макре. Мы таращились друг на друга, я не мог дышать, а затем он отвернулся.
Он меня не узнал. Правда, мы не виделись с тех пор, как я ушел из школы, а в нашем возрасте мы сильно меняемся. К тому же я с ног до головы извозился в пыли и растрепался, пока перегонял стада. Но он был тем же, и я — тем же. В глубине души я признался себе: за пределами школы я не существую даже для Макре, и мне вдруг показалось, будто я совершенно ничего не стою, если даже мой заклятый враг меня не узнаёт, кроме как за партой в среднем ряду справа. Я позволял ему бить себя, а отцу — обзывать меня слабаком, когда возвращался с подбитым глазом. Он говорил, что у меня в венах не кровь, а размазня, — и вот теперь все это зря.
Тут я взбесился. Не знаю, что это было, но я вдруг выскочил из укрытия и принялся колотить изо всех сил по стеклам машины. Водитель тут же вышел — наверное, отец Макре, потому что он выглядел как его старшая копия. У него были такие же злые глаза. Матти тут же прибежал, оттащил меня и забросил обратно за откос. Он и вправду был силен: я долго катился по траве, прежде чем смог встать на ноги.
Издалека я видел, как Матти разговаривает с водителем, достает из кармана купюру и протягивает ему; с машиной ничего не случилось — короче, дело замяли. Пассажирка на переднем сиденье все еще была в шоке, но Макре ржал сзади как конь. Вот теперь я узнал того самого Макре и успокоился, поскольку наша вражда не прекратилась. Матти в конце концов перегнал стадо, а машина уехала по направлению к долине. Наверное, они возвращались с каникул: некоторые местные срезали путь через плато, чтобы избежать длинных пробок на шоссе.
Матти не задавал вопросов — слишком много чести, только вот после истории с выбитым стеклом и этой наши отношения ухудшились. Я иногда ловил на себе его странный взгляд, будто он спрашивал, что теперь со мной делать. Почти как мои родители, только вот Матти никому тайком не звонил, чтобы меня увезли. Он никогда не ругался, не бил, не говорил плохих слов — этого я никогда не забуду.
Двадцать шестого августа я сказал Матти, что сегодня мой день рождения, и показал в календаре. В ответ он дважды похлопал меня по плечу, и все. Вечером я мысленно открыл гору подарков, среди которых — новенький солдат Джо, чтобы сформировать армию со старым, и электрический поезд. Затем я зажег столько свечей, чтобы хватило прогнать темноту со всего плато. Мне исполнилась тысяча лет, я был таким же старым, как камни, и крохотные огоньки мерцали повсюду: во всей вселенной недоставало места, чтобы их вместить. Затем я задул свечи, и мрак вернулся.
Тридцать первого августа я в последний раз сходил проверить, не вернулась ли Вивиан. Ничего особенного: в глубине души я понимал, что для нормальных людей наступит первое сентября, школа, и больше я ее не увижу. Все кончено.
Пора и мне отправиться в путь.
Длинными вечерами у Матти самым тяжелым было отсутствие телевизора. На заправке у нас стоял один, красивый блестящий аппарат, в который я смотрел все время: родители говорили, будто телевидение меня успокаивает. Мне так нравился телевизор, что я мог пялиться даже в выключенный экран, наполняя его собственными картинками. Я понятия не имел, как можно обойтись без телевизора, зная, что он существует. Я весь извелся, думая, что прямо сейчас Зорро рисует букву «Z» на бандитских животах, а я не вижу.
Именно телевизор стал предлогом, когда я сказал Матти, что хочу уйти. Может, я не шибко умный, но кое-что смекаю. Я не желал признаваться, что ухожу, чтобы не доставлять ему еще больше проблем. Иначе пастух не отпустил бы меня.
