Отговорка с телевизором сработала, пусть Матти и посмотрел сквозь меня, почесав щетину и сделав вид, будто не верит. В конце концов он не возражал. Ворча, хмурясь, поднимая плечи, Матти на свой лад поинтересовался, куда я собираюсь идти.
Я объяснил: далеко, туда, где нет Вивиан, где она не будет мучить меня закрытым домом. Я мог бы спокойно стать мужчиной, ведь именно поэтому я покинул родителей. Однажды я вернусь, позабочусь о заправке, и никто мне слова поперек не скажет.
Матти рассмеялся. Если я настолько усложняю себе жизнь из-за девчонки, значит, я уже возмужал и мог оставаться на плато. Я обрадовался его комплименту, не удержался и показал бицепсы. Тогда пастух кивнул и подтвердил: несомненно, это мужские бицепсы. Мы расхохотались.
Но я должен был уйти, мы оба это знали. Матти достал из ящика огромную грязную карту, объяснил, что некоторых дорог там нет, но все равно сгодится. Когда я развернул карту, синева бросилась прямо в лицо: земля и леса, наверное, завидуют этому прекрасному цвету. Я видел море на картинках, но никогда по-настоящему. Я ткнул пальцем, и Матти кивнул, как бы говоря: хороший выбор. Мы вышли из дома, он показал мне, где юг — в той стороне и море. Пастух посоветовал передвигаться ночью, поскольку, если кто-то заметит меня на дороге, в мгновение ока появятся жандармы и отведут домой. Мне придется следить за тем, что я говорю и кому. Если повстречаются люди вроде Матти, они мне помогут. Я их сам узнаю. Надо только сказать: «Я друг кузена Амая из Прадаля, с которым случились неприятности в Бенидорме в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом». Пастух заставил меня выучить эти слова наизусть и добавил, что никто — совсем никто — не должен знать, где он находится, иначе на него нападет Mal de Ojo[1], судя по всему, далекий родственник Сглаза. Мне стало не по себе при мысли, что у Сглаза есть семья.
Была еще одна вещь, которую я хотел сделать перед путешествием: взглянуть напоследок на заправку, потому что я понятия не имел, когда вернусь. Заодно откопаю свой журнал, только в этом я Матти не признался. Он разрешил не работать на следующий день, я поблагодарил, и больше мы в тот вечер и словом не обмолвились, поскольку все, что нужно, уже было сказано.
Я отправился рано утром до сильной жары и спускался уже с рассветом. На полдороге я остановился, съел кусочек сыра с хлебом. Словно в знак приветствия, ко мне поднимался весь воздух из долины с запахами камней, холодной воды, тмина и мазута для грузовиков. Мне было хорошо, думаю, я даже уснул на какое-то время прямо там, на краю бездны, а затем продолжил путь. Вскоре в конце белой дороги показалась заправка — точно такая же, какой я ее оставил.
Конечно, я не собирался попадаться на глаза родителям, они никогда бы меня не отпустили. Я просто хотел взглянуть и дать им понять, что все хорошо. Матти ножом заточил огрызок карандаша и на листке бумаге написал вместо меня: «Со мной все харашо». Мы поразмышляли над правописанием, но в итоге оставили как есть. Сложенная записка лежала у меня в кармане.
Я остановился на опушке у деревьев, понимая, что дальше пройти незамеченным не получится. Ставни на окнах в моей комнате были закрыты, все замерло. Поднялась жара. Похоже, здесь, в долине, лету еще не сообщили, что скоро придется уйти. Никто ему ничего не сказал, и оно удобно расположилось, не думая о последствиях — почти как я.
Перед мастерской припарковалась красная машина, я помнил ее владелицу — вдову Гиларди из мясной лавки в Барреме. Я переместился чуть в сторону, заглянул в окна заправки и там увидел, как мама раскладывает на полках печенье. На ней был желтый свитер с воротником, от которого било током, когда она меня обнимала. Сердце сжалось настолько сильно, что я чуть не выбежал прямо к ней. Понятия не имею, как я сдержался.
Чуть позже я заметил, что мадам Гиларди выходит из мастерской. Она посмотрела направо, налево, одернула одежду и села в машину. Вдова завела мотор, машина заглохла, но все-таки уехала со второй попытки. Вскоре выглянул отец: он точно так же посмотрел по сторонам, а затем нырнул обратно в полумрак мастерской.
В это время мама закончила раскладывать товары по полочкам. Это значило, что скоро она пойдет пить чай. Она исчезла за задней дверью дома, на которой было написано «Для персонала». Сердце колотилось, я согнулся и побежал к двери на заправку. Ее нельзя открыть так, чтобы не зазвенел колокольчик, поэтому я просто сунул записку в щель и умчался в сторону леса. Тут уж я шел не оборачиваясь из страха, что не смогу продолжить путь, если остановлюсь. Я шагал все быстрее и быстрее, затем и вовсе рванул изо всех сил и бежал, пока не повалился на четвереньки, чтобы перевести дыхание — настолько все внутри горело. Тут я понял, что забыл откопать журнал по дороге. Но уже было слишком поздно, да и ни с того ни с сего журнал показался мне отвратительным.
Поднимаясь обратно, я думал о маме, о приятном аромате ее шампуня, об электрических объятиях, и по щекам потекли слезы. Сказав, что сдержал обещание никогда не плакать, я солгал.
