Тело уже вовсю ломило, о том, что будет, когда вернусь, я старалась не думать. Поясница ныла, предъявляла претензии, требуя немедленной остановки, в правом подреберье ожидаемо закололо, я ведь действительно не привыкла к подобным нагрузкам. А Макс все продолжал бежать — плевать ему на мои перегрузки, бежал, не оглядываясь, как спортсмен, плотно сидящий на допинге… как не признанный чемпион к красной ленточке… да и ноги у него длиннее…
Неудивительно, что на следующем повороте я сдала позиции. Разрыв лишь увеличивался, и тогда я решилась. Посильнее разогналась на затяжном спуске, решив во что бы то ни стало догнать Макса, а то и обогнать, что-то ему доказать… или самой себе, поэтому проворонила неровность… споткнулась, не удержавшись, поскользнулась и все же шмякнулась — сначала плечом, потом и затылком. А после просто растянулась во весь рост. Уже радуясь, остывала, слушая тишину, разглядывая ведомые ветром туда-сюда кроны заснеженных деревьев. Какая же вокруг красота и безмятежность!
Скрипнул снег под треккинговым ботинком. Макс тут же оказался рядом. Даже не сбив дыхания, упал на снег передо мной, склонился, осторожно убирая волосы с моего лица. Стянув зубами перчатку, стер со щеки подтаявшие капли снега своими теплыми пальцами. Я лежала и смотрела на него.
— Ты как? Ника… где-нибудь болит? Скажи мне, где болит?
— Везде, — мученически закатила глаза, — ты же меня умотал… Оставь меня, Макс. Просто оставь меня здесь, — скорбно прибавила, вяло шевеля конечностями, чтобы сделать снежного ангела, — кажется, я умираю…
Он, наконец, понял, что физически я не пострадала, и выражение тревоги с лица вмиг стерлось. На смену ему пришло другое. Не очень хорошее.
— Симулянтка… Хорошо. Я тебя прямо здесь прикопаю, чтобы не страдала, — в лицо полетел снег, сначала легкая крошка, потом субстанция поплотнее, и я зажмурилась, отворачиваясь, потом уворачиваясь, потому что Макс не шутил, принялся забрасывать меня снегом. Как бы намылить не вздумал. Какой же он еще незрелый.
— Прекращай, — еще полная ладошка снега, как ковшом, и я начала отплевываться, заерзала, приподнимаясь. Ничего не поделаешь, придется вставать, он даже мертвого поднимет, — ну, прекращай… все… Макс… нет, ну, ты как ребенок… да я уже наелась снега… ну, хватит… что за… вот же…
Голосу рассудка он не внимал. Теперь снег сыпался непрерывно: Макс загребал его обеими руками, швырял в меня пригоршнями, не на шутку разошелся, осыпая каскадом, выстреливая, как из снегоуборочного рукава. Наверное, этой убийственной технике обучены все мальчишки. С пеленок.
— Это только начало, — мстительно заметил. — Не сопротивляйся. Все быстро закончится. Я обещаю.
Но у меня были другие планы. Далеко идущие.
— Нет, это я тебе сейчас покажу… быструю смерть. Мгновенную. Ты у меня сейчас попляшешь.
Я блефовала. Разумеется, мне удалось перевернуться, потом и встать на четвереньки, прикрывая лицо, даже скатать снежок удалось и размахнуться как следует. Даже попасть. Снежный ком успел разбиться о куртку где-то в районе груди, не выше, но его рука уже метнулась ко мне, наперерез, не дав нагнуться за следующим, взяла за плечо, развернула, возвращая на обе лопатки сразу.
— Куда собралась? Так не пойдет. Лежи смирно, куколка. Лежи смирно, — я не желала выполнять его дурацкие требования, и тогда Макс навалился сверху, жестко фиксируя меня, сгреб руки, выводя их над головой, прижимая к снежному насту отнюдь не вежливо, потому что я беспорядочно размахивала ими, сопротивляясь, отталкивая. Потом недовольно кряхтела, трепыхаясь, как рыба. Потом принялась несдержанно орать, вконец обессилев:
— Это не честно! Да ты же сильнее меня! Ты меня сейчас раздавишь! Ты уже раздавил! Макс! Не играю! Я так не играю!
Плевать ему было на мои возмущенные вопли, он меня обезвредил, обездвижил, теперь просто наблюдал с довольной усмешкой. Но вместо того, чтобы продолжать злиться и кипеть чайником, я вдруг рассмеялась в голос. Лежать на снегу в мороз мне было совсем не холодно. Рассмеялась громче. Макс тоже улыбался, глядя на меня, слушая мой смех, но придерживал по-прежнему крепко, чтобы вдруг не ускользнула. Снег осыпался с ближайших веток, а снежинка с его ресницы мягко спланировала на мое лицо, и вокруг была только пронзительная тишина, оранжевая заря в бледной шафрановой дымке и… какие-то люди.
Мимо пробежала парочка таких же ранних пташек, что и Макс. Кажется, это были немцы. Удивленно оглянувшись пару раз на меня, распластанную, хохочущую, они все-таки выдавили из себя пожелание доброго утра. Что ни говори, вежливость у этого народца в крови. Макс что-то ответил им по-немецки. Они сначала изобразили удивление, косясь на меня, а потом даже заулыбались тепло, по-домашнему, как будто оценили шутку, и даже помахали нам, удаляясь. Вскоре исчезли за поворотом, не стало слышно шагов.
— Слезь с меня, Макс. Ты победил… победил. Теперь отвали…
