– Там ваши друзья, – говорит водитель, показывая сигаретой на наш передвижной спектакль, похожий на шествующего на параде китайского дракона, Бретт в качестве яркой головы, а Лиза – острый хвост. Марк снимает Келли и Джен, когда они начинают выгружать из грузового фургона велосипеды, Лорен услужливо не вмешивается. Бретт играет роль фейсконтроля, широко распростерла руки, чтобы удержать прыгающих ребят. «Потерпите, – смеется она. – Вы прокатитесь на них. Просто потерпите».
Замечаю, как на участке молодой травы, окруженном скалистыми утесами, две девочки в оранжевых головных платках делают селфи. Это Лайла и Квеллер, которая, похоже, подарила такой же платок своей напористой американской подруге. С моего места они могли бы показаться сестрами. И в любой другой день это было бы мило.
Кого я обманываю? Я фыркаю и обедаю таблетками и водкой, которую возит с собой Лорен в бутылке из-под воды. Потребуется еще одна жизнь, чтобы в таком ключе подумать об этих двоих.
Чуть севернее от деревни нас приветствует пятнистая долина, скудно усеянная сортом рождественских елок, которые в Нью-Йорке принимают за символ престижа. Видели бы вы
– Ну разве природа не величественна? – вздыхает у моего плеча Джен. Поворачиваюсь к ней, раздувая ноздри. И решаю не говорить нашей единственной еврейке, что над ее губой пыльное пятно а-ля Гитлер. Тупая предательница.
Чтобы подняться сюда, потребовалось всего десять минут под ласковым солнцем, но я еле тащусь от недомогания, вызванного смешением пыли и пота на моем теле. Отдыхать можно только на велосипеде. Втыкаю в грязь подножку и перекидываю ногу через сиденье. Хотелось бы сказать, что электровелосипеды
– Ребята! – Бретт хлопает в ладоши, чтобы привлечь внимание. Ее окружает толпа детей. Периодически один из них тянется и накручивает на пальцы ее длинные волосы, а она спокойно и осторожно их распутывает. – Я подумала, было бы весело устроить гонку! Кто доберется до реки, наполнит контейнер и вернется сюда быстрее всех.
Тала переводит, и дети радостно хихикают. Одна из девочек поднимает грязную руку, но другая ее перехватывает и улыбается, показывая выступающие вперед зубы и размахивая ладонью. Она хочет поехать.
– Сначала взрослые, – говорит Бретт, и народ негодует.
– Похоже, Стеф – наш первый участник! – продолжает Бретт, заметив меня, развалившуюся на велосипеде.
Я зеваю, даже не прикрывая рот.
– Да я обойдусь.
– Но прошлым вечером ты сказала, что очень хочешь прокатиться!
Правда? Пытаюсь вспомнить прошлый вечер, пока слезаю с велосипеда, но память как будто поместили в герметичный файл.
– Боишься мне проиграть? – игриво улыбается Бретт, и это приводит меня в ярость.
Конкуренция абсурдна, несерьезна, но она в моих легких, такая отчетливая, как будто я только что добралась до самой лучшей, высокой и густой рождественской елки. С важным видом регулирую розовое кожаное сиденье.
– Книгу победительницы отдают Рианне, – говорю я, потому что тоже могу юморить.
Бретт натягивает на голову шлем и серьезным голосом, каким она может только шутить, отвечает:
– По рукам, сестра.
Мне не нравится все, что движется быстро. Не нравятся гидроциклы и мопеды. Мне даже не нравятся интервалы скорости в
Лорен начинает гонку, сорвав с себя новый головной шарф и вскинув подбородок, словно она Ча-Ча из «Бриолина». Бретт мчится вперед меня слишком быстро и стремительно. У Большой Пофигистки нет стратегии. Ей приходится ударять по тормозам, чтобы не врезаться в деревья. Через несколько сотен ярдов я догоняю ее, поддерживая нужную скорость. Сама идея гонки пуста, потому что мы не знаем, куда ехать, и приходится следовать за Талой – по крайней мере, по пути туда.
Дорога каменистая, сначала угол подъема мало ощутим, потом становится крутым – представить не могу, каково ходить вот так день за днем, год за годом всю жизнь. С водой хотя бы спускаешься, но я помню старушек в деревне с изогнутыми, как бумеранг, спинами. Как им, наверное, горько смотреть на этих молодых девушек на велосипедах, ходящих в школу и зарабатывающих деньги. Почему в их время такого не было?
