Девочка знала, что у нее был брат, но не видела брата со своих пяти лет. Брат был старше и успешно прошел сортировку на нормальность, а она — нет. Через некоторое время она забыла его лицо. Еще ее мучило, что она не помнит имени мамы, и не у кого спросить. Ее жизнь до детского дома ускользала от нее, и вскоре ей стало казаться, что она тут жила всегда.
В детском доме был живой уголок с крысами, морскими свинками и кроликами. Девочка очень любила животных, особенно морских свинок. Больше никто не любил их, и девочка ухаживала за ними сама, хотя над ней за это смеялись.
Однажды она пришла в живой уголок, и оказалось, что она там не одна. Там был еще один парень, старше ее. Но он не посмеялся и не побил ее, а попросил показать, как ухаживать за животными. Она показала. Они стали вместе ухаживать за детдомовскими зверями. Через некоторое время они поняли, что любят друг друга, и объявили всем, что теперь они встречаются.
Они встречались три года. Но парень был старше, и, когда ему исполнилось 18 лет, его отправили в интернат. Он обещал писать, но написал только одно письмо. После этого он повесился в лесочке за корпусом — исхитрился, вышел, смог. Новости между интернатами и детдомами распространяются быстро, и девочка узнала о его смерти.
И как только она узнала о его смерти, она забыла, что было в этом письме.
Она не может вспомнить, что было в этом письме. Что он ей сказал перед тем, как уйти от нее насовсем. Но она помнит его лицо — и не встречается больше ни с кем и не будет встречаться ни с кем. Потому что любовь бессмертна.
Женщин три. Мы сидим в комнате и боимся, что зайдет медсестра.
Женщины задирают кофты, спускают штаны и колготки.
На животах — белые шрамы. У одной — поперечный и тонкий, какой бывает при кесаревом, у двух — продольные, грубые, широкие, со следами стежков.
Все они были беременны. Их детей абортировали. Самих женщин стерилизовали.
Алина, Вера и Оля.
Алина и Вера были на пятом месяце беременности. Оля не помнит — ее нарушения тяжелее, ей сложно ориентироваться во времени. Ее стерилизовали родственники во время лечебного отпуска, в соседнем городке, когда выяснилось, что Оля беременна. «Хотела понянчить ребеночка, но ребеночка не было. Мне там медсестра хорошая попалась. Валентина Сергеевна ее звали. Она помогла в больнице. Бабушка была моя. Мама приезжала, помогала мне в больнице. Хорошие там люди были».
Алину и Веру стерилизовал интернат.
Алину — в 2007-м, Веру — в 2016-м. Алине был 21 год, Вере 30 лет.
Беременеть в интернате запрещено. Объясняется это так: в уставе учреждения не прописано содержание детей. Дееспособная женщина должна уйти из интерната, если хочет воспитывать ребенка. Но большинство женщин, живущих здесь, недееспособные. По закону они не могут сами воспитывать детей — и дети автоматически попадают в детский дом.
Но до родов не доходит. Детей абортируют.
Как интернат узнает о беременности?
Прокладки женщинам на руки не выдают. Чтобы получить прокладку, нужно подойти к медсестре. Медсестра делает пометку в специальном журнале учета менструаций. Использование прокладок периодически контролируется: сиделка или медсестра заходят в туалет после женщины, которую подозревают в скрытности, и проверяют, выкинула ли она использованную прокладку.
Если женщина не подходит за прокладками второй месяц, ее направляют к гинекологу. Гинеколог осматривает. Берут кровь на гормоны. Если женщина беременна, ее направляют на аборт. Несмотря на то, что по закону согласие женщины, если она может выразить свою волю, обязательно, его не спрашивают.
Зато проводится беседа: женщине объявляют, что от ребенка надо избавиться. Это может объявить лечащий врач или главный врач, или завотделением. На беседе обязательно рассказывают местную страшилку, как в незапамятные времена одна из проживающих выкинула новорожденного ребенка в окно.
В случае с Алиной и Верой система дала сбой. Беременность обнаружилась поздно, и их направили на малое кесарево сечение. Стерилизацию провели «заодно» с кесаревым. У Веры пересекли и коагулировали маточные трубы. У Алины уточнений в меддокументах нет — просто «стерилизация».
Сами женщины о предстоящей стерилизации ничего не знали. Их никто не спросил — ни в интернате, ни в больнице. О том, что они больше не смогут иметь детей, им объявили медсестры по возвращении.
Алина говорит:
— Я хотела детей. Любая женщина хочет. Это вопрос душевный.
Я приехала в интернат в 2005 году, а весной 2007-го обнаружили беременность.
Были бы мы дома, сами хозяева были бы. А тут начальство. «Ты сама мучаешься. Ты инвалид. Вот в новостях — детей выкидывают. Ну и зачем это надо, детей по детдомам, интернатам…» Это терапевтка мне говорила. Она же объявила, что будет аборт. «Ты, когда с мужчиной была, не боялась, а гинеколога забоялась».
Отправили в больницу. Сделали УЗИ, но мне даже не сказали, девочка или мальчик. Одна говорит: ну все, пойду тебя сдавать на аборт.
