Их главный врач говорит: «Вам не жалко ребенка?» Говорит: «Девчонка еще молодая». А акушерка говорит: «Они психи, они ненормальные». Это про меня.
У меня вообще ничего не спросили. Никто. Ничего я не подписывала.
На палец что-то надевали, в вену капельницу — и я уснула. Чего они там делали? Проснулась уже с заклеенным швом. Ребенка не показали.
Потом одна медсестра там хорошенькая была, говорит: мальчик, лежал как обычно, когда рожают, пуповиной перемотан.
Та акушерка пришла на другой день. Я говорю: выйди отсюда, ненавижу я тебя. У меня злость такая была. За что такое вот?
А уже в интернате мне сказали, что трубы перевязаны и детей не будет больше.
Я люблю детей. Люблю нянчиться с ними. У подружки дочка родилась, и я нянчилась. Мамка ее качает — никак не уснет. Я взяла, покачала — ребенок спит. У меня бабушка, мамина мама, она… С рождения и до года приносили младенцев, плачут и плачут, никак не могут успокоить. Приносят ей, она Богородицу читает три раза — все дети спят. А мне не передался такой дар. Или передался?
Шрам болит к перемене погоды.
Можно я не скажу, что я чувствую?
Вера говорит:
— Конфеты ела, сладостей хотелось. И на соленое тянуло. Иногда тошнило, думала, отравилась просто. Работала в бане, помогала мыть людей, тяжести поднимала, с большим, оказывается, сроком.
У нас по плану осмотр делают. Раз в год. Я была беременной.
Главный врач тогда был другой. «Делай кесарево, здесь нельзя».
Отправили в роддом. Со мной отправили Таню — тоже проживающую, следить, ухаживать после операции. У меня врачи спрашивают: «Сами будете рожать или кесарево?» Я говорю: «Не знаю». Заведующая говорит: «Не пожалеете об этом? Убивать ребенка?»
Мне деваться некуда было.
Я уже под наркозом была, я не чувствовала, только когда в реанимации очнулась. А мне заведующая говорит: «У вас родилась девочка, пятимесячная». Я говорю: «Я хочу ее увидеть». Меня повели. Она лежала маленькая. Вся с трубками, проводами. Она мне губками улыбалась. Ручками махала.
Я имя придумать не успела.
Я там лежала неделю. К выписке мне говорят: она умерла. Не выжила. У меня истерика была. И мне ее показали. Аппараты были отключены. Мне дали попрощаться.
Где ее похоронили, мне не сказали.
Я упокоиться хотела. Руки наложить. Но за мной следили.
Мои соседки в палате говорили: еще родишь.
Что я стерилизована, мне здесь сказали. Медсестра Аллочка. «Трубы перевязаны, больше не родишь».
Развязать трубы можно потом на воле? Здесь не говорят.
Шрам у меня не на животе, под животом. Уже почти не видно, аккуратно все.
Моя душа разорвана. Но я никому не показываю. Нельзя показывать. Потому что меня отправят в психушку. Если орать и плакать, будешь в психушке.
Отсюда мне как выйти, из этого ада.
По закону «Об основах охраны здоровья граждан», решение о стерилизации недееспособной может принимать еще и суд — обязательно с участием самой женщины.
Но суда не было ни в одном из случаев.
Зато в личном деле Алины лежит «ходатайство». Директор интерната просит провести «кесарево сечение со стерилизацией» и ссылается на ранее действовавший приказ Минздрава № 302 «Об утверждении перечня медицинских показаний для искусственного прерывания беременности» — там перечислены и психические расстройства. Приказ ничего не говорит о стерилизации — но ни интернат, ни врачей это не смутило. К ходатайству приложили решение суда о лишении Алины дееспособности. Этого оказалось достаточно.
Санитарка говорит:
— Ну, например: два шизофреника или, там, умственно отсталых… Произошло у них сексуальное сношение — все, у них же будет ребенок сто процентов такой же. Заполонять детский дом…
Им как бы и запретить нельзя, а с другой стороны — понимаешь, что сто процентов инвалид, вот сто процентов. Там даже одного процента нормальности не будет, если и этот, например, умственно отсталый, и этот умственно отсталый. Там где взять другое?
