Мне пять, я в детсаду. Зима. Играем в войну. Большая снежная гора — это крепость, в ней фашисты. Мы ее штурмуем. Фашистов мало — ими никто не хочет быть, но у них преимущество — оборонять крепость удобнее. Снежки летят во все стороны. Все мальчишки — бойцы. Я тоже хочу быть бойцом, но мне разрешают только медсестрой. Потому что я девочка. Я выволакиваю с поля боя раненых. Раненые в снегу и смеются.
Мне шесть. Мама рассказывает мне, что дед воевал. Что однажды на нашу страну напали немцы-фашисты и он защищал нашу страну. Он пошел на фронт сам, добровольно. Был артиллеристом (и я повторяю слово — артиллерист). Его ранило, но он вылечился и продолжил воевать — уже с японцами. Потому что японцы помогали фашистам. Сама война называлась Великая Отечественная — потому что люди сражались за Отечество. А почему великая? Потому что воевали почти все мужчины и многие женщины, говорит мама. А погибли одиннадцать миллионов человек. Одиннадцать миллионов — это сколько? Мама шевелит губами, считает. Это как шестнадцать Ярославлей. Представь, что в нашем городе не осталось живых. И еще в пятнадцати городах не осталось живых. Ни одного человека. Всех убили.
И я представляю мертвые города.
Мне восемь, сегодня День Победы. Мы идем к соседке тете Тоне. Она тоже воевала. Мы купили торт и красные гвоздики. Тетя Тоня в синем самодельном платье, на груди медаль. Она радуется нам и торту, идет ко мне обниматься. Я не люблю тетю Тоню. Она плохо пахнет. Еще она глухая и надо очень громко говорить и сильно шевелить губами, чтоб она тебя поняла. Еще у нее очень чистая квартира, все сияет, ни пылинки. Я боюсь такой чистоты, она ненормальна. Тетя Тоня любит меня. Она спрашивает, как дела в школе (плохо, но надо говорить, что хорошо). Мама разливает чай. Мы поднимаем чашки и чокаемся. Мама говорит: за мир.
Мне десять, я смотрю кино. Оно называется: В бой идут одни «старики». В фильме храбрые летчики, очень красивые, бьются в небе с фашистами. Фильм черно-белый, и каждое лицо будто вылеплено светом. В эскадрилью присылают молодых ребят, но «старики» не пускают их в бой, чтобы сберечь. А ребята тоже хотят защищать родину. После боевых вылетов летчики собираются в оркестр и замечательно поют. Гибнут — но героически, красиво, в черном дыму, один, умирая, кричит: Будем жить! Есть и любовь, с красивыми летчицами. Когда летчицы гибнут, летчики идут к ним на могилу и обещают вернуться после войны, чтобы снова вместе спеть любимую песню. Я даже не думаю, я чувствую: как же здорово, вот это жизнь.
Мне одиннадцать, и я спрашиваю маму: что дед рассказывал про войну? И она говорит: ничего. Совсем ничего? Совсем ничего. Однажды сказал, что они ели мертвых лошадей. Нет, он сказал — павших лошадей. Была зима, и от коней отпиливали куски. И все? И все. А у него были награды? Были. Но он их не носил. Он их отдал мне, я была маленькая, играла с ними, закапывала в песок. Все потеряла. Жалко. Жалко. А как он умер? У него остановилось сердце. Бабушка позвала его ужинать, а он не идет. Он мертвый вот здесь сидел.
Мне двенадцать, и я иду к тете Тоне. Она мне рада. Я говорю: тетя Тоня, расскажите про войну. Она говорит: я тебя не слышу. Тетя Тоня, расскажите про войну! Ничего не слышу, Леночка, совсем оглохла. Про войну! Про страну? Страна хорошая была, СССР. ПРО ВОЙНУ! Я совсем не слышу тебя, аппарат, наверное, сломался. Тетя Тоня снимает слуховой аппарат и говорит: я устала, пойду прилягу, до свидания, Лена.
Мне двенадцать, я иду в библиотеку. Я прошу книги про войну. Мне дают пять книг, я читаю их все. Потом беру еще пять. Потом еще. Война в книгах не такая веселая, как в фильмах, зато там больше героизма и можно читать медленно, чтобы все почувствовать. В карельских лесах девушки-зенитчицы под командованием старшины Васкова останавливают фашистских диверсантов, пробирающихся к стратегическому каналу. Девушек всего пять, диверсантов шестнадцать. Все девушки гибнут. Одна, самая хорошая, умирая, говорит: «Родина ведь не с каналов начинается. Совсем не оттуда. А мы ее защищали. Сначала ее, а потом уж канал». Как же я плакала, и слезы были сладкие. Конечно, не с каналов, родина моя любимая.
Мне двенадцать, и я думаю: вот если будет опять война? Нападут на нашу страну, и что тогда? Конечно, буду ее защищать. Стану, например, снайпером. Успеть бы вырасти. Буду убивать фашистов. Почему фашистов? Не знаю, в голове как-то только фашисты возникали. Возможно, погибну. Совсем молодой погибну. И мама будет плакать, но очень мной гордиться. Такой тихой, темной, сдержанной гордостью. Со мной никто не дружил, кроме двух девочек, и я думала, глядя на одноклассников: потом будете рассказывать, что учились со мной в одном классе, вспоминать, какая я была. Смущало только, что я самая маленькая в классе, задохлик, совсем не выносливая. Ничего, снайперская винтовка не тяжелая.
