Не прошло и пяти минут, как Анчугин уже сидел перед Ремиром, сосредоточенный, серьёзный и немного трагичный, будто собрался сообщить действительно печальную весть. В руках вертел тонкую пластиковую папку-скоросшиватель.
— Ну? Что удалось выяснить? — нетерпеливо спросил Ремир.
Чёрные глаза его так и горели инфернальным огнём. Жутко! В нём будто спящий демон проснулся.
Макс взглянул на друга и в душе пожалел того камикадзе, кто отважился на все эти пакости. Он-то прекрасно помнил, в какой разнос пошёл Рем в первые свои годы у руля — было б можно, наверное, руки бы ворам отрубал, как в Иране.
— Утверждать я ничего не буду, — обтекаемо начал Анчугин, — предоставлю только голые факты, а вы уж сами, Ремир Ильдарович, делайте выводы.
— Валяй, — криво усмехнулся Ремир и, откинувшись в кресле, забросил ногу на ногу.
— В общем, единственный из наших сотрудников, у кого мы нашли точку соприкосновения с Назаренко — это коммерческий директор.
— Стоянов? — удивился Астафьев.
— Да, — кивнул Анчугин и продолжил: — В феврале этого года он проходил управленческий курс в бизнес-школе. Вместе с ним обучался и Назаренко.
— Ну, это ж ещё ничего не доказывает, — снова подал голос Макс. — Мало ли что они вместе обучались… Я его не защищаю, нет. Я лишь хочу быть объективным. А по мне, у Стоянова просто кишка тонка так рисковать.
— Это не всё. Обнаружив связь, мы копнули глубже. Сделали неофициальный запрос в сотовую компанию, через своих. Так вот, Стоянов несколько раз созванивался с Назаренко. Последний раз в среду, позавчера.
Повисла пауза.
— Что делать будешь? — обеспокоился Астафьев, повернувшись к Долматову. — Может, сначала просто поговорим? Выслушаем, что скажет?
— Всенепременно и поговорим, и выслушаем, — недобро пообещал Ремир. — Прямо сейчас…
— Прямо сейчас не получится. Он на сегодня взял отгул. У него там что-то случилось…
— Вот как?! — Ремир развернулся вместе с креслом к Максу. — Макс, ты…
Но договаривать не стал, сдержался, стиснул челюсти, только глазами сверкнул, затем обратился к Анчугину:
— Разыщи его, выдерни хоть из-под земли и привези сюда. Плевать, где он, что делает и что там у него случилось. Чтобы вечером был здесь.
Анчугин коротко кивнул и поднялся с кресла, потом, словно что-то вспомнив, снова присел.
— И ещё одно, Ремир Ильдарович. Вы просили выяснить всё по Горностаевой. Вот тут, — он потряс папочкой, — всё, что удалось собрать…
— Давай сюда, — протянул руку Ремир. — И можешь идти.
Как только Анчугин вышел за дверь, Астафьев повернулся к нему, вопросительно выгнув бровь.
Долматов неожиданно смутился:
— Макс, только не начинай, не надо.
— Ладно, как скажешь, — хмыкнул Астафьев. — Ну, давай читай, что там про неё Анчугин накопал. Интересно же.
Но Долматов не спешил открывать папочку — придавил сверху ладонью и, посмотрев на Макса с лёгким раздражением, качнул головой.
— Нет уж, один почитаю.
Астафьев усмехнулся, однако спорить не стал, удалился. Но минут через двадцать снова наведался:
— Рем, я всё понимаю, но мне только что из «Сибтелекома» позвонил… Э-э? У тебя отчего такое лицо? Что-то не то вычитал? — Макс кивком указал на папку.
— Да всё то… Ну то есть… в общем, лучше сам взгляни, — Ремир придвинул папку Астафьеву.
Пока тот читал, он, подперев щеку рукой, смотрел в окно…
Всё это совершенно не укладывалось в голове и никак не вязалось с её образом. В принципе, чёрт с ним, с образом. Тут, если уж честно, многое домыслил он сам, мог и ошибиться где-то с выводами.
Да, его бесило её легкомыслие. А манера держаться прямо-таки сводила с ума, хотя и цепляла в то же время, что уж скрывать. Но всё это стало казаться вдруг неважным, несущественным, а собственная злость — глупой, необоснованной и эгоистичной. Разве можно винить девчонку за то, что после такого удара она ещё пытается как-то жить и прячет за этими своими улыбками горе и безысходное отчаяние?
Ремир помнил, как у самого сердце рвалось, как с тоски выть хотелось, когда не стало отца. При том что у него всё-таки осталась какая-никакая мать и всегда был рядом Макс. А у неё в одночасье вся семья погибла. Вся! Мать, отец, сестра… И не отчислили её, выходит, а перевелась на заочное, чтобы и учиться, и работать, и тяжелобольного ребёнка растить. Племянницу…
А ему Полина сказала на собеседовании, что дочь… Ну да, она ведь её удочерила.
— Нифига себе, — присвистнул Макс, когда дочитал. — А ты не знал, что у неё ребёнок болен?
— Откуда?
— Ну, вы же сблизились.
— Мы не сблизились. Макс, мы просто переспали один раз. Беседы по душам мы тогда не вели.
— И что теперь думаешь?
— Да я вообще не знаю, что и думать. Так всё по-уродски вышло.
Макс взглянул на него с насмешкой.
