Антон помнил тот момент, когда пообещал Инне, что у них в доме будет жить котёнок. Это был лишь вопрос времени. А выполнить обещание было для него принципиальным моментом. И не важно, будет ли против этого мать – он в доме хозяин, и точка! Вернее, восклицательный знак! Глава семьи считал, что окончательное решение должно быть всегда за мужчиной. Даже если в семье равноправие, и идею подсказала женщина.
На фоне общего психоза у Инны начало срывать крышу. Нет, с покрытием дома было всё в порядке – всё же его проектировал и строил не Нуф-Нуф с Наф-Нафом какие-нибудь. Молодой хозяйке стало казаться, что за стенкой кто-то плачет.
Можно было предположить, что это соседские дети рыдают после очередного наказания своими родителями. Ведь стены были деревянные, соответственно, как их не изолируй от шума, слышимость была практически идеальной. Так, например, в тиши ночи можно было услышать соседский храп.
Вот и в этот раз в идеальном вакууме без звука раздался этот плач, в тот момент, когда Инна подбирала себе гардероб на втором этаже. Затем на следующий день – тот же плач. И снова, и снова, на протяжении трёх дней. Но в последний раз раздался прям вопль где-то в глубине подсобки. Девушка переглянулась с Монькой – не послышалось ли им это.
Инна открыла дверь в чулан:
– Дорогой, это ты!? – так обычно спрашивают жёны в фильмах ужасов, когда спускаются в мрачный подвал.
Никто не отзывался в полумраке и, уж тем более, не плакал. Притихли. Инна пристально всматривалась в тёмный угол, как вдруг на неё посмотрели два горящих глаза.
– Моня, выходи оттуда! – Инна выгнала кошку, успевшую прошмыгнуть в тайную комнату.
Ничего не понятно – снова раздался этот причитающий звук. Девушка стояла перед зеркалом и причёсывала волосы как в фильме "Звонок", а рядом снова начали плакать, после того, как она закрыла дверь в бытовую комнату. Словно смеялись сквозь слёзы. Ей уже казалось, что голосов было несколько – женских голосов – одна плакала, другая всхлипывала, третья шмыгала носом. Четвёртая, которая орала в последний раз – ушла. Как вдруг Инна заметила в отражении зеркала, перед которым наводила причёску, кошку.
Моня сидела, как ни в чём не бывало и иногда еле заметно открывала рот и издавала такие странные, похожие на плач ребёнка, звуки. От большого удовольствия находиться рядом с хозяйкой, кошечка смешала в себе все эти хлипы, мурлыкания и мяукания, что было похоже на вопли детей.
К слову сказать, Антон ниразу не слышал, чтобы Монька ныла, как ребёнок. Мужчина смотрел на кошку – ждал, когда та начнёт "плакать". Потом посмотрел на свою жену, как на сумасшедшую и дал понять, чтобы она взяла себя в руки. И отнесла себя в психушку. Но так подумала Инна. Парень же просто сделал непонимающее лицо с легкомысленной улыбкой, означающее на мужском языке: "Нефиг отвлекать по пустякам!"
В начале совместной жизни с Антоном Инна была плохого мнения о нём, как и о всех мужчинах. Всему причиной была старая психологическая травма, никак не заживавшая после её предыдущих абьюзивных отношений, в которых она была всегда виновата. Например, ей не верилось, что парень или муж вспомнит, что нужно подарить подарок на её День рождения или 8 марта. Или наорёт, если та не помыла посуду или не убралась в квартире. Поэтому девушка была вынуждена убираться…прочь от таких отношений. Она всегда думала, что проблема в ней, что нужно прорабатывать свои токсические "звоночки", пыхтеть над сохранением чувств, развиваться вместе духовно… Однако оказалось, что просто не нужно было строить эти отношения с долбоящером.
Антону потребовалось лет десять, чтобы Инна разочаровалась в своей теории, гласившей о том, что все мужчины одинаковы.
Спустя неделю с тех пор, как дома появилась Монька, Антон собрал всю свою волю в кулак и написал матери сообщение по телефону, в котором намекнул, что их стало больше в семье. Конечно, это её взбесило. Не взирая на роуминг, тут же раздался ответный входящий звонок, с которого посыпались различные нехорошие слова и угрозы, с непередаваемым маргинальным диалектом, непотребные для описанияв этой книге. Антону пришлось выслушать много плохого о себе и своей ответственности. Но ладно бы только в адрес себя – к этому молодой человек уже привык за всё время жизни вместе с матерью. Но обижало его больше то, что были колкие слова, которые относились в том числе и к Моне, которая совсем была не виновата в том, что ей инкриминировали. В общем, за глаза обзывали, не видя этих глаз.
