Тащусь дальше по коридору. Придется перекочевать из кабинета в кухню. Поставив на стол ноутбук и принтер, с досадой вскидываю руки к потолку.
– Какая разница, что она хочет? Твоя Уиллоу сама ребенок, почему ты ее слушаешь? И вообще, может, она сбежала откуда-нибудь. Тут пахнет укрывательством. Если ее ищут, знаешь, какие у нас потом могут быть проблемы?
Нахожу в кухонном ящике справочник и начинаю перелистывать в поисках номера полиции. Или лучше звонить в экстренную службу? Случившееся смахивает на незаконное проникновение. Помогите, у меня в доме незнакомая девушка.
– Ей восемнадцать, – возражает Хайди.
– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.
– Уиллоу сама сказала, – наивно отвечает Хайди.
– Не смеши, дураку понятно, что она младше, – заверяю я. – Надо куда-нибудь позвонить.
– Крис, мы не можем так с ней поступить! – восклицает Хайди, выдергивает из моих рук тяжелый справочник и захлопывает, не замечая, что смяла несколько страниц под желтой обложкой. – Откуда мы знаем, вдруг с ней плохо обращались? – продолжает жена. – Били? Что, если она подвергалась сексуальным домогательствам? Даже если Уиллоу и правда сбежала, у нее на это была причина.
– Тогда звони в органы опеки, пусть они разбираются. Это не твоя забота.
Хотя что я говорю? Конечно же ее. Спасать всех брошенных, обиженных, притесняемых, обездоленных, несчастных – забота моей Хайди. Сразу чувствую, что в этом споре мне не победить.
– Ты про нее вообще ничего не знаешь! Вдруг она нас зарежет? – все же пускаюсь в атаку я.
Между прочим, хороший вопрос. Так и вижу сюжет в утренних новостях: «Семья из трех человек зарезана в собственной квартире в районе Линкольн-Парк».
Тут в дверях кабинета появляется эта девица и внимательно смотрит на нас. Глаза красивого цвета, голубые, вот только белки красные. Вид у нее усталый. Волосы уныло свисают, губы не улыбаются. На лбу синяк. Возможно, насчет домашнего насилия Хайди права.
– То же самое могу спросить у вас. А вдруг
Окинув взглядом серовато-бежевые стены и потолок, она произносит.
– Он пошлет с небес и спасет меня[6]
От неожиданности у меня челюсть отвисла. На сто процентов уверен, что сейчас ворвется ведущий Питер Фант вместе с телевизионной группой. Обалдело переспрашиваю:
– Он?..
– Бог, – поясняет девушка.
Хайди смотрит на меня, будто на поганого язычника. Потом разворачивается на каблуках и направляется в ванную, объявляя:
– Уиллоу, сейчас наполню тебе ванну. Полежишь, а я пока присмотрю за Руби. Вот увидишь, переоденешься в чистое и сухое – и сразу почувствуешь себя совсем по-другому. Думаю, вещи Зои тебе будут впору. Она с радостью с тобой поделится.
Беззастенчивое вранье, думаю я. Зои одним воздухом с этой девчонкой дышать не хочет, не то что одеждой делиться. Между тем у себя в комнате дочка включает на полную громкость музыку. Поет какой-то бойз-бэнд. Хайди берет у Уиллоу ребенка, и обе направляются в ванную.
Как только дверь за ними закрывается, принимаюсь искать в ящиках чистящее средство «Лизол».
Про маму теперь мало что помню. Даже фотографий нет, чтобы посмотреть на ее длинные черные волосы, смуглую кожу и красивые синие глаза. И все из-за Джозефа. Стоя посреди отведенной мне комнаты, сказал, что я не должна жить прошлым. На кровати лежало лоскутное одеяло, окна сквозили, поэтому зимой здесь всегда было холодно, а летом, наоборот, слишком жарко. Золотистые обои в цветочек отслаивались во всех углах, по каждому шву. И все-таки могу припомнить, как выглядела мама. Вспоминаю ее профиль в зеркале ванной, когда она стригла миссис Даль. Помню, как она смеялась, смотря какую-то передачу. Как загорала в старом пластиковом шезлонге на жухлой лужайке. Я тогда сидела рядом и копалась в земле, ища червяков. Помню, как мама что-то пекла на кухне, сверяясь с кулинарной книгой Джулии Чайлд, которую взяла в библиотеке. Мама еще опрокинула на себя полбанки дижонской горчицы и засмеялась.
Джозеф порвал все мамины фотографии прямо у меня перед носом. Сначала пополам, потом на мелкие кусочки – нарочно, чтобы нельзя было склеить. Заставил подобрать обрывки с пола и вынести в мусор, а мальчики стояли и смотрели. А потом велел отправляться в свою комнату и не выходить, пока не разрешит. Как будто это я устроила в комнате беспорядок.
– Сиди тихо, поняла? – приказал Джозеф. Он был мужчина высокий, ростом метр восемьдесят, у него была густая рыжая, цвета тыквы, борода и строгий ястребиный взгляд. – Проси Бога, чтобы простил тебя.
Можно подумать, любить маму – это грех. Вот почему воспоминания о ней у меня слабые, ненадежные. Тогда по ночам я лежала на кровати, укрывшись лоскутным одеялом, и пыталась вспомнить, как мама смеялась или гладила меня по волосам. Это меня успокаивало. А какая у нее форма носа? Были ли у нее веснушки? Как звучал мамин голос, когда она произносила мое имя?
– Что случилось с твоими родителями? – спрашивает Луиза Флорес.
Стаскивает темно-синий жакет, аккуратно складывает пополам, точно открытку, и кладет на стол рядом с диктофоном и секундомером. Обращаю внимание, как она худа.
