Моя мятежница полностью

– Прости. – Он медленно выдыхает, выглядя огорченным. – Позволь мне объяснить.

– Что случилось? – Мне ненавистен надлом в моем голосе, но я на грани слез и с трудом сдерживаюсь.

– Мама позвонила. Как раз перед твоим приходом.

Я слышу его слова, но не могу понять. Я не понимаю, как одно связано с другим.

– Ладно. – Когда он ничего не добавляет, я начинаю смягчаться. – Все в порядке?

Он пробегает рукой по короткой щетине на подбородке.

– И да, и нет. Не хочешь присесть?

Я медлю, потом решаю, что я ужасный гость. Очевидно, что-то не так, раз Холт реагирует подобным образом. Решив проявить сочувствие, пусть даже мне самой нужно беречь собственную психику, я жестом указываю на диван.

– Давай сядем.

Он следует за мной к дивану и садится рядом. С тяжелым вздохом Холт опускает взгляд на пол.

– Мне так жаль, что я испортил наше свидание.

Он выглядит как человек, обремененный заботами, и я чувствую сострадание.

– Не скажешь, почему психотерапевт дал тебе ту книгу?

Холт немного удивлен моим вопросом, но оборачивается и смотрит мне в глаза.

– Мы похожи в том, что берем на себя слишком много. У меня нет хоккейной франшизы, но когда я ходил к психотерапевту, на моих плечах лежала тяжесть всего мира в несколько ином роде. Я решил тогда, что, если поделюсь с кем-то, это поможет.

Я беру его большую, шершавую ладонь и сжимаю.

– Можешь поделиться со мной, Холт.

Он откашливается и неловко ерзает.

– Моя мама – наркоманка. Сколько себя помню, она сидит на обезболивающих.

Это последнее, что я ожидала услышать от него. Я помню, как он рассказывал мне о своих непрочных семейных узах, но он ни разу не упоминал о наркотиках. Я чувствовала, что у него не такие уж тесные связи с семьей. Однако никогда не подозревала о подобной травме, и теперь мне больно за него. Это также помогает мне понять его намного лучше, почему он так сдержан. Без сомнения, он натерпелся сполна.

– Несколько лет назад я перегорел, устал и впал в депрессию из-за того, что всегда был тем, кто заботится о ней. В тысячный раз собирать осколки, не зная, склеятся ли они хоть когда-нибудь, морально изматывает.

Я ободряюще киваю и жду продолжения.

– Я решил пойти и обсудить это с кем-нибудь. Психолог заставила меня увидеть, что я играю лишь небольшую роль, оставаясь хорошим сыном, но за все прочее – мамину зависимость, расходы на реабилитацию – ответственности не несу.

– Звучит здраво.

Он кивает.

– Да, я полагаю.

– Итак? Что случилось сегодня вечером? С ней все в порядке?

Холт смотрит на меня с печалью в глазах.

– Она много раз проходила реабилитацию и срывалась. Сегодня вечером у нее случился рецидив.

– С ней все в порядке? – слышу я собственный вопрос.

Кивок.

– На данный момент, да, думаю, в порядке. – С тяжелым вздохом он обхватывает руками голову. – Просто это такой ужас.

Я кладу руку ему на плечо, не зная, что еще сделать. Мгновение спустя он открывает глаза и смотрит на меня.

– Спасибо. Прости, что все так.

Качая головой, я поправляю его.

– Тебе не за что извиняться.

Меня переполняют эмоции. Для начала чувство облегчения от того, что он не отверг меня. Однако оно быстро проходит, ведь ситуация с его матерью выглядит мрачно. Я слушаю, как он рассказывает о своем детстве, о том, каково было расти с матерью, пристрастившейся к наркотикам. Он не утаивает практически ничего.

Через некоторое время я крепко обнимаю Холта, и он отвечает мне тем же. Мы сидим так несколько минут, а когда отстраняемся, я чувствую себя спокойнее. Надеюсь, и он тоже.

Мы решаем налить немного вина и заказать пиццу, потому что блюдо, которое он планировал приготовить на вечер, давно забыто. И это меня более чем устраивает, потому что… пицца. И Холт. Беспроигрышный вариант.

Мы наполняем бокалы вином и выносим ломтики в бумажных тарелках на балкон, который выглядит просто потрясающе. Очень уютно. Когда мы устраиваемся под одеялами, вокруг нас мерцают маленькие огоньки.

Наш сегодняшний разговор был глубже, чем обычно, и хотя я сочувствую Холту, мне правда нравится, что он делится со мной частью себя.

Это работает в обе стороны. Я тоже делюсь воспоминаниями из детства. О том, как мой отец баллотировался на пост губернатора, и о последовавшем за этим разводе родителей. Ох. Это было жестко. Как и мой разрыв с Алексом, темы которого мы коротко касаемся.

Но потом Холт меняет тему, и я благодарна ему за это. Я чувствую, что он хочет слушать все ужасные подробности не больше, чем я хочу заново их переживать. Это в прошлом. На меня накатывают эмоции, и я жалею, что проблемы Холта не остались позади, как мои. Понятия не имею, что будет с его мамой, но по тому, как он расправляет плечи, я вижу, что это давит на него тяжелым грузом.

Мы заканчиваем есть, но продолжаем сидеть, укутавшись в теплое одеяло.

– Спасибо, что открылся мне сегодня. Я хочу, чтобы ты знал, тебе не нужно скрывать от меня подобное.

Он печально улыбается в ответ.

– Хочешь сказать, уродство.

Я качаю головой и прижимаю руку к его щеке.

– В тебе нет ничего уродливого, Холт Росси.