Мой рост в сто шестьдесят четыре сантиметра и вес в пятьдесят восемь килограммов не могли сравниться с габаритами новоиспеченной старшей сестренки выше меня сантиметров на десять – пятнадцать. Все женщины в этой семье были крупные. Они были сильны телом и духом, и мужчинам оставалось лишь следить за настроением их прекрасных половинок. Теперь и мне предстояло принять правила этой игры.
Наступила ночь. За шторами, похрапывая, спала Тончжу. Я взял лист бумаги из пачки, которую получил в подарок, уезжая из детского дома, и начал писать письмо маме, «доверившей» когда-то мое воспитание «квалифицированным специалистам».
В тот день мама просто оставила меня на пороге и ушла. Воспитатели задавали мне вопросы, чтобы выяснить хоть какую-то информацию, но им удалось выпытать лишь мое имя – Ким Ёнин.
– Где твои мама и папа?
– Где твой дом?
Будучи очень смышленым, я придумывал разные ответы, делая вид, будто не знаю или не понимаю, о чем меня спрашивают. Попытка скрыть информацию о маме была не чем иным, как попыткой защитить ее.
Я был уверен, что когда-нибудь мама придет и заберет меня, поэтому хотел дать ей шанс. Я знал, что наступит день, когда я возьму маму за руку и мы вернемся в наш дом, а поэтому не хотел создавать ей проблем с законом.
Но сейчас ситуация изменилась не в мою пользу, и я не мог спокойно сидеть и ждать.
В ту первую ночь в новой семье я написал маме письмо. Она была единственным человеком на земле, кто мог прийти и спасти меня. Я знал, что мама меня очень любит, и убеждал себя, что она меня пока не забрала лишь потому, что не представилось подходящего случая. Но теперь, когда я написал письмо, не осталось ни капли сомнения, что час настал и мама обязательно приедет.
Разве можно не прийти, когда ты знаешь, что твой единственный сын, твоя плоть и кровь, находится в страшной опасности рядом с психически неуравновешенным человеком, словно с миной замедленного действия? Об этом и было мое письмо:
Мама, умоляю, забери меня отсюда. Меня заперли в доме с психопаткой!
Кто бы мог подумать в тот момент, что события развернутся столь катастрофическим образом.
На следующий день я проснулся рано утром и, пока все спали, вышел из дома, добрался до почтового ящика на краю деревни и отправил маме письмо.
Я был уверен, что мама обязательно меня найдет, поэтому в письме указал мой новый адрес. Себе я пообещал, что до встречи с мамой буду каждую ночь писать ей письма, а утром отправлять.
Когда я вернулся, завершив свое важное дело, дедушка сидел на веранде перед домом. Он посмотрел на меня и спросил:
– Тончжун, это ты?
Госпожа Нам тоже услышала этот вопрос и замерла, прекратив стирать.
По тому, как дедушка не обращал внимания на ее реакцию, было понятно, что он задавал этот вопрос, не понимая реальности. Бывали случаи, когда сознание возвращалось к нему, но чаще всего своими необдуманными словами и поступками он доставлял немало хлопот и переживаний. То же самое случилось и в этот раз. Я сделал вид, что не услышал, прошел мимо и отправился в свою комнату. Тончжун, о котором говорил дедушка, был младшим братом Тончжу. Он умер еще в младенчестве.
– Даже не знаю, как об этом рассказывать, все тело дрожит…
В первый день после моего усыновления госпожа Нам рассказала о первом убийстве, совершенном ее дочерью. Когда той было восемь лет, она убила своего младшего брата. До этого Тончжу тоже совершала странные поступки. Будучи маленькой пятилетней девочкой, она каждый день ловила насекомых, а на следующее утро убивала их. А однажды насыпала какие-то химикаты в лужицу с головастиками, разом уничтожив всех.
И родители, и тогда еще здоровый дедушка верили, что это всего лишь детские шалости. Хотя, скорее всего, они просто хотели верить в это.
Но потом случилось самое страшное. Сложно сказать, что послужило причиной. Может, просто злой рок, а может, естественный исход событий в доме, где живет сумасшедший.
В тот год, когда Тончжу исполнилось восемь лет, умер ее младший брат. Умер практически сразу после рождения. Со слов госпожи Нам, уже с момента беременности девочка не была рада самому факту существования младшего брата. И даже прикосновения к округлившемуся животу мамы не вызывали на лице ребенка никаких эмоций.
