— Так и не прописался. Вот шайтан! — неожиданно тонким для своей комплекции голосом закричал Джуманиязов. — Обманул, подвел. И скажите, такой культурный, вежливый, уговорил ведь. Хотел же оштрафовать его за нарушение паспортного режима.
Сурков как-то неопределенно хмыкнул, но промолчал.
— И что это вы вдруг паспортным режимом заинтересовались? — спросил наконец, не выдержав долгой паузы, участковый, стараясь заглянуть в лицо Суркова, — какой-то странный интерес в такое позднее время.
— Эх, Хашим, Хашим... — отозвался капитан. — Сегодня этот твой вежливый и культурный двух парнем ножом пырнул. Вот так.
И потом все время, пока ехали и пока Сурков вводил его в курс событий, Хашим Джуманиязов сокрушенно вздыхал и ворочался так, что казалось даже машина качается на ходу.
Дом на Лермонтова, 68, как и все остальные на этой окраинной улице, прятался в глубине двора за высоким дувалом. Как только вышли из машины, участковый услужливо сообщил, что со двора нет запасного выхода, а через дувал с другой стороны можно попасть на территорию охраняемого склада.
Стучать пришлось долго. Слышно было, как кто-то медленно ходил по двору, курил, даже чувствовался запах табачного дыма. И только когда подал голос Джуманиязов, изнутри застучали запоры, зазвенели многочисленные цепочки и калитка со скрипом растворилась. Работники милиции очутились в неярко освещенном дворике, перед высокой худой старухой с папиросой в зубах.
— Извините, не разобрала. Думала, кто из дружков бывшего квартиранта, — тихо заговорила она. — Я женщина болезненная...
— Простите, почему вы говорите бывшего, — забеспокоился Абдуллаев. — Разве он у вас не живет?
— Нет. Слава богу, неделю, как ослободилась. — Старуха перекрестилась. — Дошли до господа мои молитвы...
— А куда он переехал?
— Спроси попробуй! Что бы от меня осталось... Это же бандюга и дружков таких же хулюганов имел. Чего только я не натерпелась. Оказывается, он прямо из тюрьмы. Что ни день — пьянки, девки разные, драки.
— И вы молчали! — удивился Абдуллаев. — Нужно было в милицию или вот к участковому обратиться.
— Я женщина болезненная...
— Вы ее слушайте побольше! — раздался вдруг пронзительный голос из соседнего двора и над забором показалась взлохмаченная голова еще одной старухи. — Куда она пойдет? Она же за свою хибару по двадцать пять рубликов ежемесячно драла.
— А ты, Клавка, чего встреваешь не в свое дело? — тут же отреагировала хозяйка. — Молчала бы лучше, спекулянтка чертова!
— Ах ты, злыдня проклятая!.. — возвысила голос соседка.
— Тихо, бабоньки, кончайте! — решительно вмешался Максим Петрович. — Обмен мнениями продолжите завтра в оперпункте участкового.
Соседка моментально ретировалась и слышно было, как громко хряснула дверь в доме.
— Все-таки куда он мог переехать? — снова подступил к хозяйке Рустам. Он, как наиболее молодой и наименее опытный, все еще надеялся, что они тут же не сходя с места все узнают.
— Откуда я знаю! — в сердцах воскликнула старуха, еще не остыв после перепалки с соседкой. — Может, к одной из своих вертихвосток.
— Как вы говорите?
— Приводил он тут разных.
— Вы их знаете?
— Не знаю и знать не хочу, — отрезала хозяйка, сердито поджав тонкие, темные губы. — Не хватало еще на старости знаться с такими.
— Конечно, конечно, — поспешил успокоить ее Сурков. — Мы просто хотим узнать, не заметили ли вы чего-нибудь приметного у них, особенного. Вы ведь женщина умная, наблюдательная.
— Известно, какие у них приметы, — смягчилась старуха. — Такие бесстыдницы, все перекрашенные, перемазанные, черт-те как одетые — глядеть страшно. Курят все, пьют водку, лаются, как мужики.
— Вот они разговаривали, так может слышали, о чем?
— Какие у них разговоры! Похабщина одна. И все такие нахальные. Тут одна последнее время приходила чаще других. Санькой зовут. Такая здоровенная, голосина, как иерехонская труба, прости господи. Квартиру где-то за городом имеет, все его жить к себе звала. Придет и ко мне пристает. Я, говорит, бабуля, с тебя человека сделаю. Я тебе паникюр, маникюр засобачу и еще за молодого выдам. Нет, видали подобное нахальство?
...— А фамилию его я записал, еще тогда, — услужливо засуетился Джуманиязов, когда оперработники молча вышли со двора. — Записал прямо с паспорта, со всеми данными.
— Так. Не ожидал я этого от тебя, Хашим, — покачал головой Сурков. — Опытный работник, как же ты? Неизвестно, кто и что, целых полгода проживал без прописки, хождения всякие, пьянки...
— Понимаешь, Петрович, руки не дошли, — бормотал Джуманиязов. — Большой участок, тяжелый, а работы у нашего брата участкового столько всегда...
— Ты это брось, — резко оборвал его капитан. — Начинали с тобой вместе, и участки сколько лет были рядом. А вспомни, какой был порядок. Что-то ты обленился, жирком заплыл. Как хочешь, а придется продолжить этот разговор на партбюро.
— Кажется, на сегодня всё, — устало сказал капитан, когда снова уселись в машину. — Сейчас в отдел. Так. И если подтвердятся слова хозяйки о судимости, то скоро будем иметь его фото. И никуда голубчик не денется, если еще до этого наши не задержат. Так, Рустам?