— У тебя все? — Егоров докурил сигарету, опустил окурок в урну. — Ну так теперь послушай меня. Все это нытье. Не хотят понимать тебя! Боятся поверить! Громко завернуто. Но как ты думал? Ты решил стать честным, и этим особый подвиг совершаешь, да? А если хочешь знать, то тебе еще мно-о-го раз доказывать придется, что ты достоин нашего доверия.
— Ну, вашим вниманием я не обойден, — немного опешил Адыл от слов майора.
— А я и не органы имею в виду. Мы свое дело делаем, и если собьешься на старую дорогу, снова у нас будешь. Уж поверь, рано или поздно. Я общество имею в виду. Понял? Людей. Почему люди тебе так сразу поверить должны? За твои обещания? Да и не в этом даже дело. Ну вот тебе поверили, на свободу раньше срока отпустили...
— Хороша свобода! Пошел устраиваться на работу — не берут...
— Какой же ты!.. Ты вчера только воровал, а сегодня тебе все блага. А жизнь, Клыч, трудна. Вот тебя обстоятельства только малость прижали, и ты уже обижаешься. А как большинство, ты об этом знаешь? Семья, дети, работа... Не у каждого все гладко складывается... Эх Адыл, легко ты жил и жизни не знаешь. Людям не просто. А ты на них обиделся. Нет, не жди готовенького. Говори спасибо, что тебе дали возможность доказывать, что ты человек. Вот и доказывай. Трудности? Когда ты через них пройдешь — тогда человеком настоящим станешь.
Адыл хорошо знал Егорова, несколько лет тот работал в колонии. Видел его там и простоватым, но принципиальным, и ироничным. Но таким беспощадным, суровым, как сейчас, видел впервые.
— Никто тебе не гарантировал легкой жизни на честном пути. А тут проверка на прочность на каждом шагу, каждую минуту. Если хочешь наконец жить по-людски, стой на своем. И не хнычь, и на людей не обижайся. Они правы, не ты. Кстати, с голоду, судя по твоему виду, ты вроде не помираешь, а?
Адыл покраснел, но Егоров сделал вид, что ничего не заметил.
Уже собравшись уходить, майор дал клочок бумаги:
— Это мой телефон. Если невмоготу станет, звони... А если вдруг Шпалу увидишь, скажи, плохо он сделал. Ой как плохо...
Вечером Адыл вынул из почтового ящика письмо. Из Москвы. Таня писала, что получает направление в Сибирь. Будет работать на телевидении, пока на практике, а потом, видимо, и останется навсегда. Может быть, по пути заедет в Ташкент. На один, два дня. Если только Адыл не сошел с пути.
«...Иначе нам вообще не о чем говорить, ты прекрасно понимаешь. И о чувствах не спеши писать. Еще так далеко до романтики, до громких слов. Пока у тебя одна цель должна быть, ты знаешь. И любовь придет, и счастье. Все на этом пути. А я только одно знаю: не спеши. Никаких обещаний не давай, и с меня не требуй», — прочитал Адыл. Он сидел все под тем же виноградником, на своем топчане. Письмо нерадостное. И снова вроде бы обижаться не на что. Надо уезжать. В Ташкенте ему пока не светит, это ясно. Надо поработать там, где возможно, и не полгода, а несколько лет. Тогда и возвращаться домой. Конечно, можно выбрать место неподалеку, Чирчик и Гулистан рядом с Ташкентом, при теперешнем-то транспорте... Но он все чаще возвращался к идее насчет Каршинской степи. Прочитал в газете. Да, там трудно. Он и сам неплохо знал, что за край и что там за работа. Но ведь там работает много молодежи. И в конце концов, так ли уж важно держаться ему за город? Пока неуютно чувствовал он себя в Ташкенте. Тем более — Пахан и Сенька Шпала... Надо отделаться от них.
Сенька уже выудил у старика сотню рублей. Старик долго не сдавался — на деньги был страшно скуп. Но от Сеньки так просто не отвяжешься. Да и при фарте он не забудет подбросить на старость не сотню за долг, а побольше. Пока же сидели вечерами, пили на Сенькины, занятые у старика. Сенька, правда, приоделся, что по летнему времени не стоило слишком дорого.
— Вчера Клыч не пришел. И сегодня его нет, — Пахан ковырял вилкой в салате. — Сломался наш Адыл, сломался. А уж какой лихой был вор, дай бог. Брали вместе и магазины, и кассы. Ничего не боялся. А как вернулся из кичмана, совсем другой стал.
— Ничего ты, папаша, в нем не разбираешься, — почему-то обиделся Сенька. — А настоящий вор в фарт верит. Если недавно засыпался, на дело не пойдет. А то снова неудача. Он правильный, в законе. А если ты его боишься, зачем около себя держишь? Ты откажись.
Сенька выпил, похрустел огурцом, уставился в окно. Дела были нерадостные: уже месяц он на свободе, а приходится сидеть с этой кочерыжкой и ныть. Хорошо бы подальше от Ташкента, куда-нибудь в Сибирь укатать. Но заметут сразу, как только нос покажешь, да и деньги нужны. Старик жмется. На дело вчера повез. Да если Клыч не пошел сегодня, так потому, что он в своем деле мастак. На что старик их посылал? Может, какие-то сот пять и держит тот мужик дома, а Пахан за деньги посчитал. А им надо чуток побольше. Хорошо бы кассу взять. Сенька такие делал шутки.
— Я, батя, пройду до ярмарки, посмотрю, — поднялся Сенька.
— Пойди, пойди, — покивал головой старик. — Проветрись пока.