– Ну, вот, – продолжила Майя, – узкая талия, крупноватые бедра и такой крутой переход между ними. Девушка из арабского гарема, как говорит мой папенька. Поэтому всю свою одежду я шью себе сама, и мне приходится, буквально, как архитектору какому, конструировать вещи по сантиметру, чтобы они правильно и стильно сидели. А брюки мне совершенно не идут, они сразу разбивают фигуру на две части и портят ее ужасно, вот только шаровары еще кое-как можно носить, – и вздохнула тяжко, пожаловавшись: – Намучилась я с этой фигурой, если честно. Лет с четырнадцати на меня велись, просто как маньяки какие-то, пожилые мужики. Прохода не давали, от вполне интеллигентного комплимента и высказывания восхищения до попыток схватить, обнять. Черти что. Один даже повадился стихи писать и кидать в почтовый ящик. Вполне приличные стихи, без похабщины, но он меня там называл своей гетерой и всякое такое. Пока папа его не вычислил и не объяснил, где он ему и как стихи напишет.
– Это потому, что мужики в солидном возрасте глянцевых журналов не читают, фигню всякую по телику не смотрят, где их пытаются убедить, что женская красота, это скелет с прыщами, а четко разбираются в истинных женских достоинствах, – назидательно пояснял Батардин, – и для них, все, что «90-60-90», это суповой набор и ничего другого.
Он вдруг быстро подошел к двери, повернул защелку, закрыл замок, вернулся и, протянув руку к Майе, тихо позвал:
– Иди ко мне.
И она вложила в его руку свою ладошку, а он потянул на себя, подхватил, пересадил ее к себе на колени и сексуальным тихим голосом, признался:
– Мне очень нравится твоя фигура. Ну, просто очень, – наклонился еле-еле, коснулся ее губ и прошептал совсем уж соблазнительно: – Такая женственная, красивая, настоящая, умопомрачительная…
И поцеловал.
Майя ответила на поцелуй и уже не замечала, как стаскивает с Матвея футболку, помогает ему торопливо сбрасывать с себя одежду…
Матвей подхватил ее под мышки, приподнял и пересадил на свои бедра, как наездницу, и снова принялся целовать… И они вдруг оторвались друг от друга и посмотрели в глаза, и, не разрывая этот взгляд, он медленно и мучительно-чувственно вошел в нее.
И это было прекрасно!
Они шли к своей вершине медленно, чувствуя и переживая каждое движение, и, не прерываясь, так и смотрели в глаза друг другу… и только в самом конце, когда он увидел, как она прикусывает губу, удерживая стон в полный голос, охрипшим шепотом Батардин попросил:
– Кричи, если хочется, кричи, Весна…
Но она не стала, уткнулась ему в шею и удержала громкий протяжный стон…
Они долго еще так и сидели, обнимаясь.
– Я бы поел, – сипло сказал Батардин.
– С удовольствием, – поддержала дельное предложение Майя и расширила пожелания: – И попила бы тоже.
Матвей осторожно, с повышенной нежностью снял ее со своих колен, поцеловал коротким поцелуйчиком, посадил рядом на полку и принялся собирать раскинутые вещи.
– Я тогда пойду, чайку закажу у проводницы, – одевшись, решил он.
– Давай, – кивнула Майка.
Она смотрела на него и еле сдерживала себя, чтобы не сказать ему что-то особенное, чувственное или значительное. После того, что она сейчас пережила и какой восторг испытала, ее прямо подмывало на эти особенные слова, на особую нежность и интимность, на признания тихим многозначительным шепотом.
Но она сдержалась, а он, отперев замок, вышел из купе.
Они с аппетитом принялись есть, но тут поезд остановился на очередной станции, и Майя с Матвеем оставили начавшийся было ужин и решили выйти, хоть чуть-чуть постоять на воздухе. И даже прошлись немного по перрону, практически не разговаривая почему-то.
А когда вернулись в купе и продолжили ужинать, это их странное молчание отчего-то затянулось, прочно обосновавшись над ними и не собираясь рассеиваться, продолжало сгущаться и понемногу начинало давить своей непонятностью – словно им обоим стало неудобно за чувственный порыв и этот удивительный, невероятный секс, или грустно, или…
Майя потерпела до конца ужина и, когда они уже допивали чай и оба смотрели за окно на пролетающий мимо пейзаж, словно случайные пассажиры, волею судьбы оказавшиеся в одном купе, не знающие, что сказать друг другу, не, выдержав, прорвала тишину – ну хоть как-то изменить ситуацию и, преувеличенно бодрым голосом, улыбнувшись, уточнила:
– Значит, у тебя есть сын!
И натолкнулась на стремительно меняющееся выражение лица Батардина – как будто некая маска наползла на его лицо, закрыв, преобразив его облик, и захлопнулась дверь, отрезав все светлое, расслабленное и спокойное, что было в нем до сих пор. На Майю смотрел закрытый, отстраненный, совсем незнакомый человек.
– Нет, – ответил он ровным безэмоциональным голосом.
– Почему? – прошептала она, испугавшись его ответа.
Батардин помолчал, думая о чем-то своем, посмотрел ей в глаза и так же без эмоций, холодным голосом сообщил:
– Он погиб.
– А-а-ах! – всхлипнула, как от шока, Майка, прижала пальцы к губам и смотрела потрясенно на него, не понимая, как и что надо говорить в такой момент.
