Она точно рехнулась. Вдруг запела, затряслась. Неужто притворяется? Пальцы у нее были искусаны, ногти обгрызены под корень, длинный рубец на запястье открылся, и выступившая кровь пачкала простыни. Мне вдруг вспомнилась мама, ее красная, опухшая рука. Она умрет. Я всегда знала, что когда-нибудь одна из моих женщин умрет. Мне еще повезло, что это происходит только сейчас. Я пощупала Корделии лоб. Пропальпировала живот. Лихорадки у нее не было.
– У тебя все хорошо, – сказала я. – Я сделала для тебя все, что могла.
– Вы меня не помазали, миссис, там, и из белья заразу не изгнали.
– Прости?
Вне всякого сомнения, притворяется. Симулирует.
– Вы сама благодать. – Она закатила глаза.
Еще и мошенница. Если она собирается помереть или сойти с ума, то где угодно, только не здесь. Это мое логово, где я могу укрыться.
– Ты уедешь завтра. Бери деньги и уходи. И удачи тебе, милая.
Я поцеловала ее на прощанье.
– О, мадам, не прогоняйте меня. Я наглотаюсь уксуса. Я в окно брошусь. В реку прыгну.
– Главное, чтобы ты нашла в себе силы покинуть этот дом, – сказала я твердо и удалилась.
Сестра у себя в комнате сидела у камина, глядя на огонь, с бокалом кларета. При моем появлении она даже головы не подняла.
– Датч, то есть Лили… извини.
Она пожала плечами:
– Можешь называть меня как угодно. Это теперь совершенно неважно.
– На следующей неделе меня могут арестовать.
Она закрыла глаза, положила руку себе на живот.
– А что, если они вызовут меня в качестве свидетеля?
– Если до сих пор не вызвали, значит, и не вызовут. Адвокат считает, что это маловероятно. У них нет никаких сведений о тебе.
– И все-таки, какой скандал! Мне тебя жалко. И всех нас. Твое имя больше испачкано, чем мое.
– Да, но что такое имя? Ничто. Мне не стыдно. И тебе стыдиться нечего.
– Стыд – это все, что я знаю. Стыд и сожаление.
– Я пытаюсь тебе сказать… Датчи, у тебя есть еще несколько дней, чтобы обдумать… В общем, чтобы передумать, если тебе нужна моя помощь. Если они признают меня виновной, а я невиновна, они могут подождать с оглашением приговора несколько дней или даже недель после окончания процесса. Я вернусь и завтра вечером, и послезавтра, и во все дни, пока идет процесс. Мистер Моррилл вроде бы совершенно уверен, что обвинения снимут.
– Надеюсь. Буду молиться за тебя.
– Но что будет с тобой? Элиот возвращается через три недели.
Она снова пожала плечами:
– Бог направит меня и укажет путь.
Она уедет. Неужели уедет?
– Я хотела, чтобы ты жила здесь. О, Датч, если меня посадят в тюрьму, кто останется с моей дочерью? Я буду спокойна, если ты будешь с Аннабелль. Обещай, что не сбежишь. Грета и Чарли тебе помогут. А потом, когда я выйду на свободу…
Она закрыла глаза, улыбнулась:
– Мне это нравится. Остаться с Аннабелль. У тебя чудесная семья.
– Так ты подумаешь?
Она опять улыбнулась, кивнула:
– Да, Энн, я подумаю.
Я поцеловала ее с какой-то щемящей грустью, а она вдруг, к моему удивлению, крепко обняла меня – совсем как в детстве.
– Спокойной ночи, Экси. Извини за все то беспокойство, что я принесла с собой.
– Ты моя сестра.
Первого апреля я проснулась задолго до рассвета, прислушалась. Кто-то уже встал, слышалось журчание воды – наполняли ванну. Наверное, Корделия готовится к отъезду. Я ощутила облегчение. Разумеется, она преувеличивала свою слабость, как я и подозревала. А деньги ее переубедили, и она спешит уехать затемно, как я и просила, чтобы полицейские не заметили. Но уже в следующий миг облегчение сменилось страхом – я вспомнила о предстоящем сегодня процессе. Та к нельзя, надо успокоиться.
Продремала я, вероятно, не более часа. Тело ныло, в голове теснились ужасные картины. Встала, растерла затекшие ноги и тихо прошла в будуар. Уж одно-то в моей власти – явиться в зал суда одетой так, чтобы остаться в истории истинной королевой.
Затылок покалывало, будто на меня уже были устремлены сотни взглядов. Галерка. Репортеры, пускающие клубы дыма. Я выбрала черный шелк, бриллиантовые серьги, кружевную вуаль. Разве кто-нибудь посмеет заявить, что я не леди? Рука скользнула по длинной шеренге платьев. Шелк и креп. Мех и бархат. Прикосновение к тканям вызвало легкую дрожь в теле, подобную желанию. Что впереди? Грубая тюремная дерюга, проеденная молью.
В предутренней тиши раздался странный звук. Я прислушалась. Капли. Словно капли падают на каменный пол.
Я подошла к двери в ванную. И в самом деле, вода лилась на пол. Ванная комната имела две двери – одна выходила в мой будуар, другая в коридор. Ладно, не буду беспокоить бедную Корделию, пусть спокойно примет ванну. Бедняжка настрадалась.
– Корделия? – позвала я чуть слышно.
Никакого ответа. Ни звука, только капель.
Я подергала за ручку. Заперто.
– Ну прости, – раздраженно прошептала я, отыскала в ящике туалетного столика ключ и вставила в замочную скважину. Звучно щелкнув, ключ открыл замок. Я постучала: – Корделия?
Она лежала в ванне, спиной к двери.
– Корделия…
