– Ляля пьячет, – пролепетала Аннабелль – Ляле пьохо. Хромоножка обернулась и заковыляла к нам. С ужасом я узнала ее. Это была Грета. До чего же переменилась. Я резко отвернулась и хотела перебежать на другую сторону улицы, но стыд скрутил мне внутренности. Я чувствовала, как взгляд Греты высверливает в моей спине дырку. Я развернулась:
– Грета!
Она узнала меня. А я могла смотреть лишь на ссадину у нее на подбородке. Прошло три года, как мы виделись в последний раз, и вот стоим лицом к лицу, наши судьбы объявлены, наши дети жмутся к нам, вокруг бурлит безразличная толпа.
– Грета… – Я помедлила и обняла ее.
От нее пахло нищетой – прогорклым перетопленным салом. Волосы, некогда такие блестящие, мягкие, потускнели и сбились в колтуны. Я заметила, что шея у нее в грязных разводах, под ногтями чернота.
– Как зовут твоего малыша? – спросила я.
– Вилли.
Я вынула из ладошки дочери недоеденную булку и протянула ему. Он схватил лакомство с проворством мартышки шарманщика и, давясь, уплел в два присеста. Белль захныкала.
– Как тебе не стыдно, – одернула я дочку. – Разве тебе жалко? – Потом выгребла из кармана пригоршню монет и протянула Грете.
– Нет, нет, не надо, – забормотала та.
– У меня свой бизнес, – настаивала я. – Лекарствами торгую.
– Хорошо тебе. – Грета прикусила губу, подбородок у нее задрожал.
– Что с тобой стряслось, милая?
– Когда они увидель, что я…
Косые лучи солнца падали на дом у нее за спиной, чумазый мальчик словно прятался в тени матери.
– И куда ты пошла?
Грета пожала плечами. Ее печальная история была написана у нее на лице. Серой краской.
– Где ты теперь живешь?
– На Бенде[63]. В подвалах Ратцингерс.
Ратцингерс… Так именовалось знаменитое прибежище воров, больных шлюх, убийц и курильщиков опиума. Немногим из тех, кто попал туда, довелось отпраздновать свой следующий день рождения. Я поискала внешние признаки дурной болезни и, хотя ни язв, ни струпьев видно не было, решила, что Грета уже обречена.
– Тебе нужны деньги. Возьми.
Не глядя на меня, она спрятала монеты в карман. И пошла прочь. Медленно, будто неохотно.
– Послушай, пойдем со мной. – В ту же секунду я пожалела о своих словах.
Грета словно того и ждала. Она робко следовала чуть позади меня. Вопросов я не задавала, так как знала ответы. Где ты жила все это время? В норе. Как? Крутилась как могла. Кто отец ребенка? Ублюдок.
Что она скажет, увидев мои три комнаты, прелестные кружевные занавески в гостиной, полный еды буфет на кухне? Но ничего она не сказала, только устало опустилась в кресло, в глазах тоска. Я налила им чаю, сварила яйца. Грета ела медленно, тогда как Вилли – торопливо, маленькие острые зубы жадно рвали хлеб. Когда Вилли уснул, Грета рассказала мне свою историю во всех печальных подробностях.
– Ну вот, опьять эта
– В беде?
– Два месьяц.
Новость я восприняла совершенно спокойно, только сжала ей ладонь. Она отдернула руку. Я поднялась, прошла в кладовую, приспособленную для расфасовки и хранения лекарства, и дала Грете две склянки «Лунного средства». Новая беременность была приговором и для нее, и для Вилли, и для ребенка в утробе. В ратцингерсской норе им долго не протянуть.
– Принимай пять раз в день в течение трех дней.
– Я пробоваль их, – сказала Грета бесцветным голосом. – Они не работайт.
– Иногда не действуют, не стану тебе врать. Но иногда очень эффективны.
– А если не подейстфуйт?
Я помолчала, затем ответила:
– Тогда придется выскоблить.
– Кто это сделайт?
– На Лиспенард есть одна женщина. Ее фамилия Костелло.
– Мне нечем заплатийт. – Она впервые посмотрела мне в глаза: – Ты.
– Что я?
– Сделай это ты. – Ее глаза заблестели. – Ти продавайт лекарстфо, но что делайт, если оно не дейстфуйт? Что тогда? Что делайт женщине?
Грета ела меня глазами. Сын спал у нее на коленях, сунув в рот грязный палец. Моя дочь заснула в соседнем кресле.
– Ты как-то сказала, что это убийство, – медленно проговорила я. – Назвала миссис Эванс убийцей.
– Пф-ф-ф, – фыркнула Грета. – Я была не прафа.
– Да?
– Экси, ты ше сама сказайл, што нельзя убийть то, что еще не жило. Так сделай это. Прямо сейчас.
Я отвернулась от нее. Сглотнула.
– Сделай это! – повторяла Грета. – Сделай! Прямо сейчас.
– Мне никогда не приходилось…
Но я уже ощущала какой-то трепет внутри. Словно там шевелилась сила, давая понять, что я могу ей помочь.
– Все знайт, что ты бил ашиштентка, – прошептала Грета.
– Я только смотрела. Сама ничего не делала.
– Так сделай. Прямо зтесь. Ты умеешь. У тебя получийтся.
Меня начало трясти.
– Ты понимаешь, что можешь умереть?
– Я и так умру. И мой сын умрьот.
– Грета, не проси.
– А я прошу.
– Это больно. Это ужасно больно.
– Боль сейчас или боль потом. Без расница.
